До чего же образцово-показательной мамашей оказалась свободная фрейлина Анамалия – ведь действительно присватала своему любимому сыночку такого лихого лабуха, из которого мелодии посыпались, как пшено из продранного мешка – Отпетов прямо-таки не поспевал ему под готовую музыку тексты откалывать (чуть не написал строгать, что было бы в корне неверно и противоречило бы вышеизложенной Элизабетой теории песенной болванистики). К тому времени повсеместно радио входило в силу, едва ли не на каждой кухне появились черные тарелки репродукторов, а на всех углах – раструбы-матюгальники, поздоровше твоих граммофонных труб… И хлынул на человечество густой сель псалмопенной продукции, в которой твердые камни отпетовских слов совершенно затерялись в жидкой среде концесвитской музыки (мы забыли вам сообщить, что фамилия мобилизованного Анамалией композитора, или, как она произносила, – лабуха, была Концесвитный). И, представьте себе, песни эти пелись! И пелись потому, что вроде бы отвечали текущему моменту, духу и умонастроению времени: в них царили мажор, бодрость, некоторая залихватскость и, кроме того, нешуточная доля задиристости, подчеркиваемая нажимом на междометия «Эх!», «Ух!», «Вах!» и затаенными угрозами, никому конкретно не адресованными. Песни на слова Отпетова оказались даже весьма живучими, ведь не живут долго песни на стихи, те вообще почти не живут – музыка подавляет и затуманивает смысл слов и мелодию слова, – такие песни выживают за редким исключением, когда слова и музыка гениально сошлись. Но гениальность не повседневна, и потому в мире – и в миру, и в духовности – ее забивают болванки – их не затуманишь и не убьешь, они как бы и не живут, оттого что в них никто и не вникает, и пользуются ими без загрузки мозгов – существует просто некий стереотипный рефлекс напевания. В них главное – музыка: если «строит», то поют в быту, а «не строит» – поют по радио или с эстрады, руководствуясь принципом – «Чем добру пропадать, пускай лучше уши лопнут!».
И, кто знает, может и пришла бы на гребне волны вокала к Отпетову вселенская слава, да видно уж суждена ему была на этом этапе такая невезучесть – обрушилась на провословных огромная, на этот раз уже в буквальном смысле концесветная беда – вторглись в пределы Патриархии несметные полчища бусурманского Трефонского ордена. Кинулись верующие к оружейным пирамидам, а винтовок в них не на каждого, а дай бог через одного… Вот тебе и вкусили мажору-бодрости от задирной песенной пищи святого Антония! Но разбираться, кто чего до того наворотил, и по чьему недосмотру что вышло, было уже вроде бы и не с руки, да и руки у всех оказались заняты – у кого ружьем, у кого рогатиной – правословных на испуг не возмешь, они в старину не только что косами, а и оглоблей порой от супостата отбивались…
Вот и уперлись всем миром у предела своего и только пятились, под великим напором, землю свою защищаючи, а чтобы повернуться и бечь – ни-ни! Отпетова тоже, вестимо, на передовку кинули – всех цеховых свечмашевских без разбору, не глядя на заслуги в псалмопении и риторике, к святому воинству причислили. И как попали они в первую баталию, Отпетов рванул от потомков своих предков словно бы по команде: – «Кру-гом-бе-гом-марш!». В дырку же, его отсутствием образованную – немалую, прикидывая по его телесам, – просочились трефонцы, вдарившие тут же по свечмашевским и с фрунту, и в спину, – по этой причине и не осталось свидетелей панической Отпетовской ретирады – от иноков фарцовского отряду души живой не уцелело. Отпетов и сам, правда, пострадал – жиганула его вдогонку шальная пуля, да и как ей было от такой крупной мишени увернуться – так и увязла в левой ягодице, как считается, ближе к сердцу. На его счастье, рана оказалась не смертельной, и он сумел даже доскакать до перевязки-сортировки, откуда и был отправлен в глубокий тыл для полного заживления наличных повреждений. Зевнули, стало быть, санитары столь нетипичное ранение в момент, когда весь народ только задом пятился, да и кто их за это мог бы упрекнуть – они в такой-то мясорубке круглосуточно прокручивались, в чужой крови купаючись, – тому ногу отрезать надо, тому руку пришить, где уж тут разбирать, кому куда всадило: – йоду плеснул, бинтом обкрутил и: – «Следующий!».
Отпетов, не будь дурак, как в госпиталь попал, так тут же песнопениями занялся и декламациями своих виршей. А публика. – известное дело – дура, ей раз складно, то и ладно. Так вот он за тыл и зацепился, вроде бы дух у верующих поднимать. И никому в голову не приходило, что верующий потому и есть верующий, что дух в нем твердый и поднимать его не требуется, это неверующих накачивать надо, чтобы в духовность их привести и веру привить.