Но как бы там ни было, а на передовку Отпетов больше уже не попал, а пристроился снова по сочинительной части, где весь этот смертоубийственный период и перекантовался. Потому и вышло, что в отличие от всех других правословных его поколения, для которых война стала самым большим испытанием в жизни, для Отпетова она оказалась всего-навсего проходным эпизодом в биографии, не задевшим никаких жизненно важных центров его души, да и телу особого урона не причинила, даже скорее наоборот – стал он в два раза усидчивей, что лишний раз убеждает нас в глубине народной мудрости, родившей утверждение, что за одного битого двух небитых дают… Правда, он не раз посожалел, что не может своими боевыми заслугами похвастать, ранением их подтвердив, и не потому, что было оно ему, как слону дробинка, а потому еще, что всегда найдется какой-нибудь Фома-неверный, который скажет: – «А ну, покажь!» А чего ему покажешь при таком конфузорном шраме?
Война и была тем событием, которое произошло ТРИ ГОДА СПУСТЯ после выхода в свет второй Отпетовской – или, как мы уже говорили, не совсем Отпетовской – книги, отразившей его роль в истории «Госсвечмаша» как бы сквозь сильное увеличительное стекло, если не сказать, через микроскоп. Так что период от начала сочинения нашим героем бодрых песен, до двух небитых и есть тот самый ВОЗВРАТ ШЕСТОЙ, которым мы и закончим нашу ретроспекцию в этой тетради… Все, что пойдет дальше, происходило ближе к нашим дням, и тут мы уже не возвращаемся к давним событиям, а оглядываемся на недавние…
Но к ВОЗВРАТУ ШЕСТОМУ мы все же еще несколько слов добавить обязаны, потому что в самый разгар войны провословные под нажимом несметной силы допятились и до Фарцова, и даже чуть дальше, и супостат хоть и накоротко, но город захватил, и, взявши на цугундер обеих своих единовериц – Элизу с Анамалией – потребовал с них отчету: – Пошто и варум потенциально и кинетически способствуют они жизнеспособности правословия?
И гореть бы нашим подружкам в бусурманских печках, если бы не Элизина изворотливость, родившая оправдательную версию: – они, мол, не жалеючи ни горба, ни живота своего, служа бусурманскому единоверству, изматывали силы противника. На том и были прощены.
А когда возвернулись правословные, то их, заподозрив в сотрудничестве с трефонцами, хотели тут же выслать на поселение в какой-то полунощный скит, да не успели – Отпетов, перепугавшись, что при дальнейшем расследовании может всплыть его родословная, поспешил вызволить погоревших фрейлин и вытащил как мамашу, так и Элизабет на жительство в Святоградск, где сам к тому времени пробился к отцу Геростратию, который его по старой памяти и пригрел на какой-то малой должности в Большом Псалмопенном Магистрате.
Там, пока шла война и большинство сочинителей или голову клало, или на прессу переключилось, Отпетов, оценивший ситуацию, сумел без особенных хлопот выпустить два сереньких кирпича – один с виршами, а другой еще и с песнями, прикопив, таким образом, хоть и небольшую, но все же довольно кругленькую сумму в бумажных купюрах. Тут бы ему и плечи развернуть, да опять незадача – война под тот момент кончилась, и вся вселенская наличность под реформу пошла – бумажные купюры на чеканную монету поменяли соотношением один к десяти, в пользу казны, разумеется. И пухлая Отпетовская пачка, как по мановению волшебной палочки, обернулась хоть и блестящим, но весьма тощим столбиком, которого и в чулке-то не видно…
Вот тут мы и оглянемся на события, непосредственно связанные с данным остатком реформированных сумм. Отпетов совсем было отчаялся, и язык его все время как бы сам собой возвращался к материальной потере, пока Анамалия не пресекла этого малодушного словоблудия, поставив сынка в известность, что люди их веры никогда не только не жалеют о том, чего не могут исправить, а даже и не упоминают об этом, чем сберегают свои нервы и сохраняют себя в деятельном состоянии. Несгибаемость сей женщины не перестает удивлять пишущего эти строки, и я спешу поделиться с читателем своим восхищением ею и рассказать, какой новый поворот в творчестве Отпетова она тут же, пусть и не сама, изобрела, но блестяще сумела обеспечить организационно. Правда, и тут не обошлось без Элизы, но ее участие на этот раз было как бы бессознательным, потому что идея, за которую тут же уцепилась Анамалия, явилась Элизабете в сновидении. Утром, по своему обычаю, они за кофием всегда рассказывали сны, так что и теперь ничего специально не выделялось, а выкладывалось подряд, как привиделось.
ЭЛИЗАБЕТ: – Приснилось мне, будто читаю я Евангелие святое и натыкаюсь в нем на совсем незнакомую Книгу притч от пророка с чудным двойным именем – Илья иль Петро. Все притчи коротенькие, ну по две-три строчки и почему-то исключительно на литературные темы. Одна мне как во время сна в мозги впилась, так до сих пор и стоит перед глазами от слова до слова…
АНАМАЛИЯ: – И что же в ней написано?