Многоподлов, получивши билетик, вздрогнул-передернулся: он испытывал безотчетный ужас перед числом восемнадцать, считая его для себя фатальным и даже трагическим – ему когда-то в чем-то крупно не повезло восемнадцатого числа, и, хотя он уже даже не помнил, в чем тогда заключалось дело, страх этот в нем жил неусыпно – так и промандражил он весь банкет, расплескав немало водки – руки тряслись, как с хорошего похмелья, и успокоился лишь тогда, когда уснул в углу, марая парадный костюм зажатой в пальцах, наподобие сигары, невесть откуда добытой им неразделанной селедкой. Это, пожалуй, был единственный грустный штрих в картине общего торжественного и безмятежного ликования по поводу только что завершившегося первого выхода в свет новорожденной «Скрипухи». Успех был несомненный – клакёры превзошли самих себя в выражении восторгов, хохотании, выкрикивании браво-бисов и вскипании оваций, грозивших им серьезными травмами верхних конечностей. И даже небольшой, но шумный скандальчик, возникший в кассовом зале уже перед третьим звонком – подрались две группы иногородних туристов, не доставших билетов в другие театры, – пошел на пользу общему благоприятному впечатлению, дав возможность подчеркнуть в рецензии большой спрос на новую постановку, сделанную по пьесе Антония Софоклова в театре «На Обрате».
На следующий день неугасимовцы прибыли на службу с большим опозданием, даже и те из них, кто не попал на банкет, – их после спектакля доставили на автобусах обратно в редакцию, где в рекреационной зале для них было накрыто простое, но достаточно обильное угощение. И уже под самый конец этого следующего почти нерабочего рабочего дня, когда все уже в меру поправились, Отпетов собрал свою паству и поблагодарил ее за усердие, закончив выступление следующими словами:
– Бригаду клакёров, издававшую клики, отмечаю особо и утверждаю в полном составе для участия во всех последующих премьерах! Приказываю поощрить в размере полуторов следующей квартальной манны! Тихолаеву – записать и проследить! За нами не пропадает!
Словом, Антоний Софоклов снова возликовал. Но ни он, и никто другой не уловил и не зафиксировал во время премьеры малюсенького события. Рассказать о нем мог бы единственный очевидец и даже, я бы сказал, невольный его участник, которым был никто иной, как Веров-Правдин. Последний имел неосторожность пригласить на премьеру какого-то своего старинного друга, совсем упустив из виду, в силу ослабевшей памяти, что тот не имеет обыкновения оглядываться вокруг и выплескивает, не сходя с места, все, что он имеет в виду сказать. Так вот, этот друг в первом же антракте начал ему выдавать чуть ли не на весь вестибюль – а был он зело горласт – свои мысли по поводу только что увиденного.
– Да это же брейд оф сив кейбл! – бушевал друг. – Тут же нет никакого содержания! А что это, например, за диалог: «– Стоишь? – Стою! – Ну и стой!»,» – Ходишь? – Хожу! – Ну и ходи!»… Или вот еще почище – о чем это его Скрипуха со своей матерью разговаривает?
– Что ты опять, доченька моя яснозвучная, на нотной бумаге стряпаешь? – Оперу, маменька, пишу… – Чего пишешь? – Не чего, а кому!».
– Тихо, тихо!!! – пытался унять его Веров-Правдин, страшно округляя с перепугу глаза, – он заметил неподалеку Парашкеву, выполнявшую, хотя и не гласно, роль хозяйки автора премьеры.
– А чего тихо? – не унимался друг, увлекаемый Веровым-Правдиным в угол за колонну. – Ты послушай, что она пела очередному ухажёру, и где, – на павлиньей ферме!
И это еще вдобавок на мотив известного старинного романса!..
Но Веров-Правдин уже почти не слышал ничего из того, что тот ему говорил, потому что в вестибюле показался сам Отпетов.
Метнувшись к буфетной стойке, отчаявшийся Веров-Правдин схватил с подноса огромный бутерброд с вязкой даже на вид ливерной колбасой, швырнул буфетчице, не глядя, какую-то крупную купюру, и в мгновение ока закляпил хлебно-колбасной массой уста своего друга. Пока тот прожевал непредвиденное угощение и вновь обрел дар речи, прошло несколько спасительных минут, в которые Веров-Правдин успел подскочить к своему шефу и промямлить ему восхищения-поздравления. Согласитесь, что ситуация для него сложилась, прямо скажем, жуткая – с одной стороны, он смертельно боялся Самого, а с другой – ему было стыдно перед другом, и не только за свое унижение, но еще и потому, что и сам-то он не был уж таким дураком, чтобы не понимать истинной цены происходящему не сцене. Но ситуация, несмотря на свою внешнюю жуть, была, в общем-то, для Верова-Правдина довольно будничной, привычной. То-ли от природы, то-ли в результате практического опыта он был страшным трусом, его с этой стороны можно было бы сравнить с боксером, пару раз побывавшим в нокауте, или, если пойти по пути литературы и языка и употребить метафору, он подходит под определение Вибранта, что равнозначно Дрожащему Согласному…