– Я и говорю – плохо, – настаивала Минерва, – цветы они им за кулисы унесли, – на генеральной всегда так делают, и выходить не принято – не спектакль же… А говорили промеж себя что?
– На словах-то они сильно выражали свои восторги: – «Ах, какая прелесть!»,» Непременно пойдет во всех театрах», «И, несомненно, с повсеместным и безусловным успехом!».
Только я подумала, что это они для виду высказываются, чтобы никто ни про кого потом ничего никому сказать не мог, что, мол, посмотрели задарма, да еще и похвалить не пожелали… Вроде бы как протокол соблюли…
– Не протокол, а этикет, – поправила Минерва, разбирающаяся в театральных обычаях, и подытожила:
– Дело не только плохо, а хуже некуда – все приметы налицо – «История» демелоновская приглашенным понравилась и даже их потрясла, раз долго молчали. Не смотрите, что там бабушек было много, кроме них и еще кое-кто присутствовал, а кто именно, мы не знаем, Парашкеве-то в лицо все незнакомы. А бабушки эти не такие простые, они хоть и одуванчиковые, да одна к одной ценители – их потому и приглашают, что по ним, как под микроскопом качество видно, на них всегда и выверяют – стоящая постановка или так себе…
– Да какой же может быть успех, – не сдавался Отпетов, – если у него, можно сказать, под самый занавес главного героя убивает?
– Эх, батюшка-владыко, – завела горестно глаза Минерва, – да я бы тебя при малейшем плюсе в нашу сторону тут же бы обрадовать хотела, только поверь моему опыту – как есть минус к минусу. Зритель не тот пошел, не желает хрюкать, что ему теперь не толкуй… Им и хороших концов не стало надо, всем теперь правду жизни подавай – чем пьеса хуже кончается, тем для них лучше, и чем непонятней, на чем завершилось, тем у них модней – больно стали любить сами все додумывать, у них это называется дать простор публичной фантазии. Так что ты уж лучше на старые привычки не рассчитывай – если мер своих не примем – пойдет эта пьеса по белу свету, да еще и со звоном…
– Так что же делать будем? – озаботился Отпетов.
– Срывать надо ихнюю премьеру – громить и рушить!
– Легко сказать… А каким макаром?
– Если бы я знала… Прежде достаточно было стукнуть в нужную инстанцию, и тут же поступала команда: – «Притормозить», а как притормозили, там уж и зарубить не бог весть какая проблема…
– А давайте пойдем и обсвищем! – предложила Парашкева.
– Не способ! – Минерва даже головой закрутила наподобие лошади, которой овод забрался в ухо. – Во-первых, нас все узнают и поймут, в чем дело, да потом и накостылять по шее могут – там ведь демелоновских поклонников будет невпроворот, не говоря уже о поклонницах, которые не только щипаться горазды, а и глаза могут повыцарапать за своего кумира…
– А я думал, его уже забыть успели, – огорчился Отпетов.
– Как бы ни так! – как раз наоборот, как с цепи сорвались, решили, видно, встретить его возвращение с великой помпой, а как помешать этому – ума не приложу… – сокрушенно развела Минерва своими пышными ручищами.
– А, может, наймем свистунов-то, – робко предложила Парашкева.
– Ненадежно, – усомнилась Минерва. – Могут деньги взять и просидеть молчком, не осмелиться, а чтобы деньги не вперед теперь никто не соглашается… Да и потом, не дай бог, наряд соблюдатаев вызовут, так их вмиг взашкирку выволокут и на правеж представят, а те тут же нас и продадут на корню. Нет, надо что-то другое сочинить, а вот что… И времени совсем впритык – до премьеры-то и трех суток не осталось…
Так и разошлись они в тот день, никакого решения не приняв и душ своих ничем не успокоив. И не успели сморгнуть глазом – один день пролетел. Отпетов весь его проездил, как чумовой, кучу народу разного повидал, с одними советовался, других озадачивал, но вернулся в «штаб-квартиру», которую по прежнему имел у своей маменьки Анамалии, безо всякой сколь-нибудь путящей идеи.
Пыхтя и отдуваясь, рухнул он на диван, стянул с себя пропаренный пиджак, устало раскинул руки по диванной спинке, не глядя, вслепую сбросил с ног тяжелые лаковые туфли, с наслаждением пошевелил слипшимися пальцами ног – они поочередно взбугрили переливающийся влажными пятнами нейлон носков, и мрачно засопел.
Анамалия сморщилась, недовольно повела мясистым носом и неодобрительно покачала головой, а Элизабета фыркнула, чихнула и сказала без обиняков:
– Ты бы што ли ноги помыл, батюшка, а то аж в трохеях свербит от ихнего духу, прямо хоть святых выноси!
– Оно, конечно, дух есть, – подтвердила Анамалия, – сынок мой отродясь телом здоров был, а в здоровом теле – здоровый дух…
– Может быть и здоровый, даже пускай святой, но если он дал утечку, то держись! Мужик вообще, какой бы он телом ни был, всегда с ног аромат дает… – со знанием дела уточнила Элизабет.
– Так впустую весь день и пробегал? – спросила Анамалия. – Неужели совсем уж ничего придумать нельзя?
Отпетов скучно посмотрел на мать и устало закрыл глаза, как бы согласившись: – «Впустую и ничего…».
– Где же твои умники-советники?! – разозлилась Анамалия, – Прикармливаешь их, поишь на казенный счет…