Ну, терпеливый читатель, соберись с последними силами – уже виден далекий, но все же приближающийся с каждой строкой берег, достигнув которого, можно с полным правом крикнуть: – «Земля!»… Ведь то, что только маячит на горизонте, бывает и миражом, и утверждать, что видишь землю, лучше всего, ступив на нее. Тебе осталось только собрать все свое мужество и преодолеть последнее опасное место на твоем пути – обрушивающуюся на упрямую стену рифа долгописания пенную полосу прибоя любознательности, за которым тебя ждет гарантированно-твердая суша нового ведения. Конечно, через этот коралловый барьер можно перемахнуть и с закрытыми глазами, отдавшись на милость слепой волны, но все же, пожалуй, лучше довериться грудастому баркасу, ведомому, по всему видать, опытным лоцманом, давшим своей храброй скорлупке странное и несколько тревожное название:
«Почем опиум?»…
«…Почем опиум для народа?» – вопросил популярный отрицательный литературный герой, но ответа, как известно, не получил – служитель культа, коему сей вопрос был адресован, согласно тексту романа, безмолствовал. Может быть, он расценил его как риторический или просто увидел в нем лишь веселую шутку своего конкурента, только как бы там ни было, а вопрос остался без ответа, иначе говоря – повис в воздухе. Поэтому наше право – задать его вновь, пусть даже и не тому служителю культа, а совсем другому, да и культа не того, что, впрочем, не имеет никакого значения, ведь цена опиума наверняка одинакова в любом из культов, так как и назначение его всегда одинаково – затуманивать мозги. Конечно, тут все зависит от дозы – если она мала, то опиум – лекарство – усыпляющее, успокаивающее, облегчающее страдания, а прими его чуть больше, и хана – чистый яд! Но при всем нашем праве на задавание вопросов, на этот отвечать нам придется все-таки самим, потому что и наш служитель культа не пожелает с нами разговаривать, на что нам, честно говоря, наплевать, мы можем и без него, сами ответить себе на свой вопрос – так много материалу для этого дают нам его произведения. Тут даже не потребуется привлекать весь его творческий арсенал, что было бы и непосильно – достаточно ограничиться анализом одной лишь драматургии, а к другим, побеспокоенным им родам и видам, мы будем обращаться только для проведения вспомогательных операций.
Впрочем, вот уже с самых первых строк и понадобилось вернуться к началу его творческого пути – к одному из серых кирпичей – назовем его условно «Силикатом» – вышедшему в период лихолетья и подписанному еще фамилией Отпетов. В этом «Силикате» среди многих других сомнительных по своему качеству виршей имеется стишок, являющийся для автора вторым программным произносом. Первый – «Начхай» – нынешней читающей публике почти не известен, как и сборник, в котором его можно видеть. «Силикатам» повезло больше – они есть кое-в-каких библиотеках, где получить их проще простого – они там целехоньки и девственно чисты – даже на формулярах ни малейшей помарки. Но если» Начхай» провозглашал жизненное кредо автора, то в стихотворении «Слова и звуки» Отпетов изложил свои принципы взаимоотношений с литературой в чистом виде, как таковой:
Каждому, кто прочтет эти строки, становится ясно, что рассматривать творческие достижения Отпетова – Антония Софоклова следует именно под углом этой его собственной литературной программы. И тут, несколько забегая вперед, на вопрос – оказался ли наш рецензируемый или подрецензурный последовательным в своей деятельности на поприще правословной словесности или отклонился от намеченного курса, – мы отвечаем точно и определенно – да, он твердо и неуклонно плывет в фарватере, или, иначе говоря, в стремени своих устремлений, которых не менял и менять не собирается. Он на редкость стабилен в рифмах, образах, типажах, конструкциях, не отягчает себе ума сомнительными поисками форм и приемов, плакатно прямолинеен в высказываниях, а если и меняет порой галсы, то только в точном соответствии с очередным поворотом фарватера-стремени. Это последнее достоинство Антония Софоклова очень метко подмечено его неизменным биографом и публичной рецензенткой, вынесшей главную линию жизни своего кумира в заглавие сотворенной ею монографии: – «Виляние стремени».