Отпетов споткнулся на последнем слове, несколько раз повторил про себя, медленно двигая мясистыми влажными губами, словно пытался его разжевать, потом наткнулся глазами на маленький крестик, стоящий под статьей вместо подписи, и тупо уставился на него, морща лоб в усилии вспомнить что-то упорно не поддающееся его памяти, но так ничего и не вспомнил, потому что за свою жизнь видел столько крестов больших и маленьких, золотых и деревянных, православных и чужеверных, что еще один, изображенный даже под такой обидной и оскорбительной для него статьей в этом столь ненавистном ему журнале «Божий мир», не смог пробить достаточной бреши в еще не укрепившемся, но уже понемногу крепчающем склерозе. Несколько минут он просидел недвижимо, продолжая по инерции пришлепывать губами, будто все еще читал возмутительное богомерзкое писание, и неизвестно, сколь долго продолжалось бы такое состояние, если бы неподвижно наблюдавший за ним в течение всего чтения Тихолаев тихо, почти шопотом, но с глубокой укоризной не сказал:
– Креста на них нет!
– Креста?! – очнулся Отпетов и впился в него своим искристым волчьим взглядом, – атомной бомбы на них нет!!! – и так грохнул кулаком по столу, что сам собой включился селектор, и елейный голос Ганны вопросил:
– Чего желаешь приказать, кормилец?
Отпетов вздрогнул, не соображая откуда взялся этот странно знакомый голос, но тут, наконец, пришел в себя и распорядился:
– Многоподлова, Низоцкого, Минерву – ко мне, Бекасу – готовность номер один!
Военный совет длился считанные минуты и завершился вызовом Бекаса, которому было дано распоряжение – не жалея сил и средств, установить автора рецензии. Дали ему на это двадцать четыре часа.
Бекас, однако, уложился в полсрока – управился за одну ночь с помощью ставшей ему близко-знакомой курьерши, завербованной им во вражеском стане с присущей ему стремительностью и при наличии встречной безотказности со стороны слабой на аморальную устойчивость после окончания рабочего дня скороходки.
Профессионально подкованный Бекас первым делом кинулся в бухгалтерскую – за разметкой, однако в ведомости против названия статьи «Почем опиум?» стояло: «Не платить – автор от гонорара отказался». Бекас, сильно удивленный такой небывальщиной, долго размышлял, куда сунуться дальше, но раздумья его прервала добровольная помощница, запросившая аванса. Потеряв на нее драгоценные полчаса, Бекас полез в шкафы с надписью «Оригиналы», однако в папках отдела театральной критики и критики вообще нужной рукописи не оказалось. Бекас не растерялся, вспомнил о предисловии к статье и потребовал ключ от кабинета Творцовского, который был ему выдан, разумеется, не сразу… Но недаром говорится, что если следствие ведут знатоки, то в финале их ждет полный успех и чувство глубокого морального удовлетворения – рукописи статьи и предисловия преспокойненько лежали в одном из ящиков стола, да еще и на самом верху, так что их и искать не пришлось. Бекас отколол статью, сунул ее в карман пиджака, заколол его большой английской булавкой и, несмотря на позднее время, решил немедленно ехать к Отпетову. Он даже рванулся было к выходу, но боевая подруга решительно потребовала: – «А под расчёт?!», и утомленный сыскник добрался до «Неугасимой лампады» только глубоким утром. Узнав о его успехе, Отпетов бросил свеженачатую пьесу и тут же примчался в редакцию, где вновь собрал на оперативное совещание первую пятерку. Рукопись была исследована вдоль и поперек, в результате чего установили следующее: статья написана незнакомым почерком, в котором маленькие круглые аккуратные бисерные буквицы плотно лепятся одна к одной. В начале рукописи имеются написанные другой рукой варианты заголовков – «Письмо читателя», «Заметки зрителя», однако оба они решительно зачеркнуты и оставлен заголовок первоначальный. Внизу под рукописью подпись отсутствует, а вместо нее стоит крестик, появившийся явно в последний момент, потому что прежде статья была подписана непонятными буквами: «б/п», теперь зачеркнутыми.
Стали гадать, что бы значили эти буквы, что под ними зашифровано. Посыпались предположения: – «беспардонный, борзописец, беспаспортный, беспутный, богопротивный и даже – буйнопомешанный», однако, к единому мнению так и не пришли. Зато все согласились с Минервой, что писал никакой не читатель, и тем более не зритель, а специалист высокого класса, вероятнее всего, какой-то опытный театральный критик. Это родило здоровую идею опросить персонал всех театров, где идут пьесы Самого, на предмет возможно имевших место визитов предполагаемого профессионала.