Отпетов с отвращением взглянул на ненавистный журнал и потянулся за сигаретой. Огонек спички отразился в темном стекле и стер с него голого Отпетова – на его месте снова оказался крупный человек в солидном костюме, в каковом и приличествует находиться телу Настоятеля «Неугасимой лампады», известного писателя Антония Софоклова.
– «А Мандалина-то еще ничего не знает!» – вспомнил он и, решив ехать на дачу, нажал кнопку звонка. Тут же вошла Ганна и спросила:
– Какие указания, кормилец?
– Машину вызывай, на дачу поеду… Отдохну от скверны….
– Неужто, батюшка, и досе еще не сковырнул опаскудства?..
Отпетов как-то странно и непривычно глянул на Ганну и в первый раз заметил, что голова ее как-то пусто просвечивает.
– «Сменить ее пора, – подумал он, – совсем стара и вконец оглупела… Хотя, пожалуй, не вконец, раз и она соображает, что помои на мне не отмыты…».
Ганна же уставилась на толстую голубоватую книжку «Божьего Мира», лежащую на Отпетовском столе и не могла понять, почему та дымится – ей не видна была сигарета, забытая в заслоненной журналом пепельнице. Отпетов перехватил ее взгляд, взял сигарету, глубоко затянулся и длинной струей выпустил дым, мгновенно занавесивший сизой кисеей черное стекло. Он стоял и смотрел в слепое окно неподвижным потухшим взглядом. Ганна повернулась, чтобы выйти, и в этот момент Отпетов неожиданно сказал своим обычным, правда не совсем еще спокойным, но довольно твердым, чуть гнусавящим голосом:
– Ничего! Зубы острые – отгрызёмся!.
Ганна вернулась и взглянула на него, ожидая нового распоряжения – многолетний опыт подсказал ей, что оно сейчас последует – вон и глаза у кормильца сверкнули, и шерсть на загривке вызверилась…
И она не ошиблась – Антоний Софоклов вдруг непонятно улыбнулся и уже решительно скомандовал:
– А ну, убогая, соедини меня по синодальному с Их Блаженством Серым Кардиналом Митридатом Лужайкиным! …
Продолжение следует?
«Лариса, что вы хотите сказать этой иконой?»…
Не могу понять, почему они прицепились к этому знаку вопроса, которым я завершил первую книгу романа? А вот никто почему-то не обратил внимания на эпиграф, который, по существу, предрекал гибель нашего государства, каковая и свершилась десятилетием позже. Я, собственно, вроде и не предрекал, а как бы просто предупреждал, что такое может случиться, а ведь случилось!
Государство это казалось настолько несокрушимым, что мой друг и почти брат, замечательный башкирский поэт (и прозаик, и драматург) Мустай Карим, прочитав только что законченную рукопись, сказал:
– Ты очистился… Но это никогда не будет напечатано!
А вот теперь печатай сколько угодно и что угодно, были бы деньги… Но я ему тогда не внял, попытки опубликования предпринимал, и вот теперь, через тридцать лет, захотелось рассказать, что из этого выходило…
Знак вопроса я прицепил к словам «Продолжение следует» не из кокетства, как резюмировал мой рецензент, а просто потому, что не был уверен в том, что мне удастся написать вторую и третью книги, которые уже были продуманы, разбиты по главам, и их надо было только написать, к чему я, в общем-то, был готов.