…Когда я только обдумывал эту книгу, то все время размышлял – как было бы здорово написать по-булгаковски, по форме похожее на «Мастера и Маргариту», но потом понял, что так уже написано, нужно по-своему, и стал искать форму, ни на кого не похожую. Хотел вообще сделать книгу абсурда – в соответствии с явлением в ней описываемым, но потом нашел способ соединить ясность с абсурдом. И придумал – каждый кусок в книге написать в своей манере, другим стилем, чтобы форма отвечала содержанию именно этого эпизода. В результате одним читателям понравился сон, другим – случай в горах, многим же – Маруся на кладбище. Машинистка, которая перепечатывала рукопись, сказала, что всё это нечто среднее между Достоевским и Булгаковым. Хотя она человек и начитанный, тут, пожалуй, хватила через край, но уже то, что ей пришла в голову такая мысль, любопытно.
Теперь насчет литературной игры – это же каждому читающему понятная вещь. Игра вообще явление непростое, даже в науке есть Теория игр. Как раз в играх был силен Хиросимыч – то-бишь, Женя Велтистов, о чем я уже упоминал выше… Он мне как раз тогда подарил свою книжку, которая называлась «Гум-Гам», кстати, сказку. Она состоит из трех частей: – «Игра начинается», «Игра продолжается», «Игра не кончается». Так вот, в ней один из героев говорит:» Я бешусь от глупых вопросов… Я точно знаю… что никакая игра не получается, если начнешь твердить: что да зачем…»
И во вступлении во Вторую книгу я пытался объяснить моему рецензенту кое-что по части игр.
Выглядело это так:
«Теперь насчет веры читателя
Что за игра у нас мы сейчас разберемся, только давайте сначала разберемся, что такое вообще игра. Думаю, что непонимание этого вопроса у Вас тесно связано с непониманием сказки – игра и сказка очень близки между собой, потому что строятся на одном принципе – законе условной логики.
Любой ребенок знает, что кукла – неживая, но это не мешает ему играть с ней как с живой. Он просто принимает условия игры и ведет себя в соответствии с ними, кстати, дети, затевая игру, всегда договариваются о правилах, даже им понятно, что нельзя играть по разным правилам, это вообще запрещенный прием, да и полная нелепость. Все равно, что записывать на магнитофон или снимать кино на одной скорости, а воспроизводить на другой – получается все совершенно искаженным – голос нормального человека звучит либо как плывущий бас, либо как писклявое верещание, изображение, соответственно, тоже движется далеко от естества. Конечно, Вы имеете право не принять правил игры, но тогда нечего в нее и лезть, мне же кажется, что Вы даже не пытались понять правила, которые мы вам предложили, а поступили поистине по-джентльменски – когда правила не дают возможности победить (выиграть), джентльмены меняют правила! Исключение здесь составляют разве только вундеркинды, играющие не как все дети, а по своим правилам, и может быть, именно поэтому из них, как правило, к достижению зрелого возраста ничего не получается.
Тогда Вы должны бы и классиков в банальности упрекать – все вышесказанное имеет прямое отношение и к подставному авторству. Игра дело серьезное, и играть надо уметь. Вам должно быть известно, что игра имеет большое значение для воспитания, обучения и развития детей, выступая как средство психологической подготовки к будущим жизненным ситуациям. Дело это настолько серьезное, что наука, как было уже упомянуто, создала даже специальную Теорию игр – раздел математики, в котором изучаются математические модели принятия оптимальных решений в условиях конфликта, т. е. при явлении, в котором участвуют различные стороны, наделенные различными возможностями выбирать доступные для них действия в соответствии с их интересами. Схемы Теории игр охватывают как собственно игры, так и различные ситуации, возникающие в экономических, военных и других вопросах, в число других с полной очевидностью входят вопросы и литературные, и мы могли бы под этим углом рассмотреть то, что Вы называете у нас «литературной игрой», но делать это сейчас мне представляется не нужным, потому что всё и так постепенно прояснится в процессе самой нашей полемики.
В последующие несколько лет никаких попыток публикации романа я не предпринимал. После смерти Кондратовича «заочную полемику» с ним я, разумеется, прекратил и целиком ушел в Булгакова.