«Явно вставная новелла о вновь принятой на работу в «Неугасимую лампаду» глухонемой Маруси, о том, как она попала в авиакатастрофу и, оказавшись одна в горах (все остальные погибли), сумела выжить…Сама по себе новелла неплохая, но написана-то она в ярко выраженном, романтическом ключе, что резко контрастирует с общей тональностью произведения. Более того, такая развернутая экспозиция появления в редакции Маруси заставляет ожидать, что в дальнейшем она займет ключевое место в повествовании. Однако, этого не происходит, и Маруся остается пусть честной, но совершенно пассивной свидетельницей темных махинаций Отпетова, то-есть, остается на периферии сюжета. Поэтому включение подробной ее предыстории выглядит неоправданной»…
Что меня до чрезвычайности удивило, так неумение моих рецензентов читать внимательно. Маруся же не «случайная свидетельница», а одна из главных фигур в романе. Ну, то, что она глухонемой прикидывается, это ее стратегия на данном этапе жизни, что ясно из текста. Но ведь она же автор той огромной вставной рецензии «Почем опиум» – она филолог, хотя и недоучившийся (мы не знаем, на каком курсе института она была, когда попала в катастрофу), и я специально даю явные наводки. Дважды описываю ее почерк – первый раз, когда она еще в горах начинает писать свой дневник: «Потом вспомнила про блокноты, раскрыла один из них, заточила тонко карандаш и, лепя одну к одной чуть прыгающие от дрожи рук круглые бисерные буквицы, принялась подробно записывать все, что произошло в эти страшные дни».
И второй раз, когда Бекас находит рукопись в «Божьем мире»: «Рукопись была исследована вдоль и поперек, в результате чего установили следующее: статья написана незнакомым почерком, в котором маленькие круглые аккуратные бисерные буквицы плотно лепятся одна к одной».
Бекас вынюхал, «…что за кулисами театра «На Обрате» побывала какая-то девица, но беседовала она только с одним из работяг сцены. Тот же на все расспросы отвечал, что девицы не разглядел, так как у нее в руках была бутылка, и она его спросила, кем он тут значится, а когда он ответил: – «Осветитель», она ему и отдала бутылку со словами: – «Вот и отлично, тогда освети мне ряд неясных вопросов»… Словом, визит девицы в театр «На Обрате» если и ложился в логическую связь с проклятой рукописью, то еще не давал возможности делать из этого какие-нибудь надежные выводы: статья была написана так, что по ней пол писавшего ее человека не устанавливался. Последним крючком, на который еще можно было что-то выудить, оставался крестик. Он позволял предполагать, что сначала статья предлагалась в какой-то мирской журнал и была подписана – «б/п», а потом ее либо там отвергли, либо сам автор передумал и передал рецензию в правословный «Божий Мир», где под ней и поставили крестик. Отпетову опять долго что-то припоминалось, в связи с этим крестиком, но, увы, так и не вспомнилось, и он решил, что ему просто мерещится, что что-то было»…
А было вот что:
ОТПЕТОВ (Марусе): – Подойди сюда!
Показывает на свой стол. Маруся подходит. Он дает ей карандаш. Напиши, как тебя зовут. Маруся ставит крестик и, подняв голову, словно пытаясь что-то вспомнить, смотрит на потолок.
ОТПЕТОВ: – Тебя зовут Маруся?
Снова крестик.
ОТПЕТОВ: – Тебя зовут не Маруся?
Опять крестик.».
Да к тому же и ее профессиональные комментарии к поэме «Чао» также являются подсказкой…
Свою рецензию Морозов завершает так:
