– Начинай! – спокойно ответила она… И я начал. Лет двадцать до того она и сама проявила принципиальность, и вылетела с треском из своей кинохроники. Думаю, если бы она не оказалась такой храброй, мы бы с ней на этом свете разминулись… Она стала работать гидом в «Балкантуристе», а меня угораздило попасть в ее группу при первом же моем выезде за рубеж…Оно, конечно, Болгария была не заграница, но это кому как…
Беседа моя с товарищем Густовым продолжалась больше часа, и в конце он произнес: – Да, затхлая же у вас обстановочка… И попросил изложить то, что я ему рассказал, на нескольких страничках, очень конкретно и без лирики… Я ему сообщил, что сегодня у нас в редакции будет партсобрание, на котором я подниму вопрос о партвзносах, и спросил – а Софронова я могу присовокупить к тем двум неплательщикам?
– А почему бы и нет, – удивился он, – дисциплина для всех одинакова.
На собрании я доложил о двух вышеназванных неплательщиках и через паузу добавил:
А вот у коммуниста Софронова тоже непорядок во взносах – обнаружился дефицит – за прошедший год он заработал пятьдесят шесть тысяч рублей, а взносы заплачены только с сорока трех… Партбюро надлежит выяснить, в чем тут дело…
И сел. Но главное тут было не в его недоплате, это присутствовавших мало волновало, а в том, что я обнародовал его заработки. Пятьдесят шесть тысяч тогда – это десять автомобилей, и при этом он еще оттяпывает наш гонорар!!! А оклад фоторепортеров и литсотрудников исчислялся 120–150 рублями, и солидным подспорьем был именно гонорар…
Далее произошла немая сцена – гробовое молчание под аккомпанемент которого с боссом стало происходить нечто жуткое – сначала он стал красным, потом белым, потом синим, потом зеленым, и наконец, желтым… И тогда некоторые коллеги, опомнившись от шока, ринулись на его защиту, накинулись на меня – почему я не рассмотрел этого сначала на бюро, и всё такое прочее. Я спокойно стал разъяснять, что только что, перед самым собранием об этом узнал. Потом объявил собрание закрытым и ушел из зала, не оглядываясь. Произошел общий переполох – кто-то кричал, что я, наверное, сошел с ума, другие пытались зачем-то вспомнить имя-отчество моей мамы, которая когда-то здесь работала, а остальные члены бюро, которые были поначалу на моей стороне – они терпеть не могли Гланду и Афишкина – страшно перепугались и тут же перекинулись на сторону редактора… Но так как я всех карт не раскрыл, то все думали, что дело только во взносах. Через день Гланда мне принесла по поручению «самого» семь тысяч в счет погашения задолженности, и сам он, успокоенный, улетел в Монреаль на открывающиеся Олимпийские игры… А за те три недели, что он отсутствовал, в Комитете партконтроля провели полное расследование его деятельности и морального облика, приглашали многих сотрудников редакции, коих допрашивали с пристрастием, а также вызвали всех собкоров, которые слетелись с разных концов страны. «Дело» его, как я мог там заметить, заняло несколько папок…
Среди наших собкоров была Нина Храброва, «командовавшая» Прибалтикой. Она была в добрых отношениях с Густовым – в бытность его секретарем Псковского обкома, она написала о нем прекрасный хвалебный очерк, после которого он быстро пошел на повышение. И вот сейчас он спросил ее – всё ли правда в моем материале, что она безоговорочно подтвердила, дав мне соответствующую оценку, что очень поспособствовало продвижению расследования. Но сначала надо было получить на это расследование разрешение секретариата ЦК, каковое и дал, как мне сказали, Суслов, который его терпеть не мог и называл не иначе как «кулак». Но терпел его по формуле: «Он, конечно, сукин сын, но это наш сукин сын…».
Однако и в самом политбюро были группки, одну из которых возглавлял Кириленко, «крышевавший» Софронова. Впрочем, линия, «Огонька» устраивала их всех… Но Суслов был непоколебимым блюстителем морального кодекса строителей коммунизма, а за Софроновым в этом смысле тянулся весьма смрадный шлейф…
Еще в самом начале расследования сотрудник Комитета Николай Фролович Катков, которому было поручено это дело, сказал мне:
– Уже потянулись сюда длинные руки…
Тянулись они, как мне сообщили, от самого Кириленко – но его попытка погасить этот вопрос не удалась.
Как только Софронов (с этого момента я буду его для краткости и удобства называть в основном – ТЖ, – так он был зашифрован в наших телефонных переговорах) вернулся из Монреаля, его тут же вызвали «на правеж» и попросили ответить на ряд вопросов, каковых насчитывалось, насколько, мне помнится, тринадцать. Приехав из Комитета в редакцию, он собрал своих приближенных и сказал: