Наше дело в Комитете тянулось с мая по декабрь, и было назначено к слушанию на девятое декабря. Обставлено это было тоже по всем правилам конспирации и подстраховки. Накануне меня вызвали в конце дня в ЦК, мы там поговорили насчет завтрашней процедуры, после чего мне предложили пару часиков погулять, сказав, что пропуск мне закажут новый. Во время моего отсутствия вызвали «подсудимого» и что-то там с ним выясняли. Было уже часов семь, когда я вернулся, и всех пригласили в кабинет товарища Густова. Там тоже что-то еще долго обсуждали, выслушивая его объяснения, и явно тянули время. Потом я догадался, что они ждали, чтобы все секретари ЦК и члены Политбюро уехали домой, отрезав Софронова от вертушки – на дом звонить этим персонам было не положено. Заседание назначили на девять утра, но придти приказали к половине девятого – они до последнего опасались, что он им сможет сорвать это важное и крупное даже для этого Комитета мероприятие. Меня попросили проследить, куда он отсюда поедет. Его ждала машина с шофером, мою же я поставил поодаль, и незаметно двинулся за ними вслед. Мобильников тогда не было, и Катков ждал моего телефонного звонка из редакции, куда я и направлялся в столь позднее время – все уже ушли, ждали меня только Тигран (в романе – Наргит) и Лариса – секретарь нашего отдела, в романе ее нет, а есть ее муж – поэт Анатолий Кудрейко (Кудреняк). Я позвонил и доложил, что объект свернул на улицу Александра Невского, то есть к себе домой, в редакцию не приезжал, так что вертушка не была использована… 1.12.10
Наутро состоялся суд, именуемый партийным. От обычного он отличался своим составом – был истец, он же, как бы обвинитель, хотя в роли обвинителя, как такового, выступал партследователь. Защитник отсутствовал, зато судей было множество – они сидели по всему периметру огромного стола – с десяток суровых мужей и примкнувшая к ним еще более суровая дама, типа комиссарок времен Гражданской войны. Я сидел где-то сбоку, на приставном стуле, а подсудимый стоял навытяжку у торца стола – со стороны противоположной председательскому месту, на котором восседал сам Стрелец – Магистр Правёжного приказа, он же Главный Блюститель Службы Анализа Моральной Чистоты, он же – член Политбюро ЦК КПСС товарищ Арвид Янович Пельше. По его знаку невеликий ростом Питирим Укатов, он же Николай Фролович Катков, прошествовал к возвышавшемуся рядом с Председателем постаменту-пюпитру, держа под мышкой шесть объемистых томов софроновского дела, на каждом из которых значился гриф – «Хранить вечно». Водрузив на это возвышение своё «собрание сочинений», он расположился рядом, готовый дать любую справку, касающуюся рассматриваемого вопроса…
Обвинительное заключение огласил сам Густов – зачинатель, и, не побоюсь этого слова, инициатор всей сегодняшней экзекуции, который потребовал дать четкий правдивый ответ на все поставленные вопросы.
ТЖ выкручивался, как мог, а мог он в соответствии со своими когда-то выработанными приёмами слабовато. В основном пытался свалить большинство провинностей на своих заместителей, утверждая, что в таком-то и таком-то случаях его в редакции не было – по причине важных командировок. Однако, этот фокус не прошёл – Пельше, как бывалый латышский стрелок, решительно его оборвал:
Командир роты отвечает за роту, даже когда его нет в роте!
И потом начал его валтузить по поводу уже упоминавшегося «Кубинского кризиса» – оказалось, что эта их «операция» обернулась международным партийным скандалом – кубинцы поделились своим возмущением с Пономаревым – секретарем ЦК, ведавшим, как уже было сказано, связями с братскими компартиями… ТЖ вякал что-то несвязное, «оттягивал в камыши» – даже ни к селу, ни к городу начал приглашать всех членов Комитета на какую-то свою очередную премьеру, что, однако, никакого действия не возымело.
Наконец наступила кульминация: Густов начал зачитывать Постановление Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Написали это Постановление еще за три месяца до судного дня мы с Тиграном по поручению все того же Каткова, который за время расследования всего этого дела проникся к нам абсолютным доверием и решил использовать наш журналистский опыт для составления заключительного документа. Запомнился один любопытный момент – когда он читал наше еще черновое произведение, то споткнулся на словах: – Вызывает удивление, что…. Посмотрев на нас с улыбкой, сказал:
– Это надо вычеркнуть, у нас уже давно ничего не вызывает удивления…