И тогда явилась у меня идея сделать так, чтобы действие происходило в какой-то церковной епархии, но это, конечно, не должно быть ни православие и никакая другая религия, т. е. я не должен был обидеть никакую религию. Скорее это должно было иметь просто некий религиозный подтекст. Это давало возможность ввести необычную лексику, что для такого романа было необычайно ценно. Вот я и решил, что действие происходит в какой-то епархии, которая относится к правословию, а не к православию.
Потом где-то уже в конце буду рассказывать и комментировать, почему правословие, и что это должно для меня обозначать. В общем, я начал писать этот роман и писал его три года. Закончил я его в 1980-м году за два часа до начала Московской Олимпиады, после чего пошёл к своему приятелю – у него был цветной телевизор, у меня ещё не было, пошёл к нему смотреть олимпиаду. Вот так рождался этот роман, так он начинался.
Году примерно в 1978-м или 1979-м у меня появился эпиграф, общий эпиграф ко всему роману. Мне подарили книгу о древних философах, и я там нашёл очень интересную цитату, которую использовал как эпиграф, что государства погибают и т. д., т. е. за 11 лет этот эпиграф предсказал развал Советского Союза, гибель этой страны, в которой всё это происходило. Ну, а потом свои эпиграфы были уже в каждом разделе, но о них мы будем говорить потом.
На странице третьей романа я себе позволяю немножко, как говорится, поиронизировать над нашим бытом, над нашим питанием, какие у нас котлеты были, какое молоко, какая вода, в общем, на чём основа нашей жизни зижднлась.
Потом далее на сноске к стр. 9 я разбираю количественный состав поэмы «Чао», которую я написал, породируя софроновскую «Поэму прощания». Поэму свою он написал, когда умерла его жена, но это ещё будет дальше. Дело в том, что некоторые, прочитавшие мой роман, говорили, что это очень длинная поэма. Я им возражаю, ну какая она длинная? И вот тут я показываю, какова была первооснова, которую я пародирую. По сравнению с софроновской моя поэма очень короткая, а он как графоман расписал это так, что читать нет возможности. А издавалось это отдельной книжкой стотысячными, если не больше, тиражами, Т. е. это был абсолютный кошмар.
Но даже кто-то советовал… Лидия Яновская советовала вынести, может быть, всю эту поэму в конец книги, как приложение, как сделано у Пастернака в «Живаго». Но когда Абрам Вулис прочитал, он сказал: «Всё на месте, ничего не трогайте, и пусть будет так, как есть. Я буду читать всё, что вы будете писать». – так сказал Вулис.
Свою пародийную поэму я состряпал, в основном, в метро по дороге на работу и обратно, т. е. я держал софроновскую книгу и писал на неё как бы свой подстрочник, причём была хитрость такая – во-первых, это не должно было быть лучше, чем у него, а у меня всё время получалось лучше и приходилось «ухудшать», и, во-вторых, нужно было сделать так, чтобы ни одна строчка не была точной копией его строчки, чтобы он не смог ко мне придраться, что это издевательство, и чтобы не потащил меня в суд. И я бы сказал: «Покажите хоть одну строчку, которая совпадает с его строчкой. Ни одной. А раз не совпадает, значит, это же не то.
Начиная с 10-й стр., я там запускаю длинные рассуждения трёх иксов, трёх якобы авторов этой книги. Это такая игра была мне нужна, потому что потом перекликается с какими-то другими вещами, и люди, чтобы разобраться, должны возвращаться обратно и перечитывать, иначе так с ходу не запоминается, а когда перечитываешь, до человека всё это доходит. Этот приём чужого авторства, якобы найденной рукописи, очень широко используется вообще в литературе. Поэтому и я там привожу пример и Пушкина, и кого-то ещё, и Гоголя. Это подставное авторство. Якобы. Ну, есть такая литературная игра, которую я принял и думаю, что тут она ничему не помешала, но в этом был для меня определённый смысл.
Цитата, которая начинается на 16-й стр. и переходит на 17-ю, о том, что и до нас были люди, которые писали и т. д., и т. д… Эта цитата взята из книги Егора Яковлева «Встречи за горизонтом». А в конце 18-й стр. я цитирую Мустая Карима, который сказал как-то: «Я не такой дурак, чтоб у меня всё было хорошо». Когда Мустай Карим прочитал это моё произведение, он сказал мне: «Ты очистился», потому что он знал всю эту историю, возню там в «Огоньке» и мою борьбу. И потом он сказал: «Но ты знаешь, это никогда не будет напечатано». Он свято верил, что советская власть вечная и, конечно, не мог предположить, что она рухнет, хотя он критично относился ко многому.
Но, как мы видим, она всё-таки исчезла, и теперь можно, если есть деньги, издавать, что хочешь и сколько хочешь, запросто. А тогда это была страшная крамола. Но об этом я ещё дальше буду рассказывать.
Возникающий на стр. 21 некий Боб Кавендиш – это выдуманное лицо, никакого Кавендиша на самом деле не было. Я его придумал для того, чтобы иметь такого резонёра, который бы мне объяснял вот здесь эту историю с Библией, что там есть, чего там нет, какая разница в изданиях.