– Поняла? – торжествующе вопросила Элизабет Марусю. – Как запустим всю эту кибернематику – в момент на любую ораву жратвы наштампуем. Главное, нам всем сейчас побыстрее прибраться.
Они вышли в коридор, обследовали две комнаты, лежащие напротив ванно-сортирно-кухонного блока, одна из которых – меньшая – оказалась постоянным жильем Третьейбабки, а вторая – гостевой спальней на четыре куверта, причем обе были отделаны и по стенам, и по потолку не обоями и не покраской-побелкой, а оклеены рябеньким цветастым ситцем. Последним помещением этого этажа являлась большая, устланная мягким толстым ковром гостиная, открывшаяся им за торцевой дверью коридора. Она имела как бы две зоны: слева был оборудован аперитивный блок, где над всем другим преобладал огромный, могучий полукруглый кожаный диван, перед которым длинно протянулся низенький журнально-коктейльный столик, окруженный со всех свободных сторон родственными дивану, такими же массивными глубокими креслами. Правее же – в пространстве, находящемся, словно в огромном аквариуме, между стен-витражей, обтекающих фонарем этот угол дома, вдоль дальней стены стоял массивный деревянный обеденный стол персон на двадцать, отполированный, а, может быть, и покрытый специальным прозрачным синтетико-смоляным слоем, сквозь который читался инкрустированный деревом же гастрономический девиз: «Плохо ешь – плохо работаешь, хорошо ешь – хорошо спишь!». За правой дальней оконечностью стола виднелась дверь, по обе стороны которой громоздились каменные вазы с крупными домашними растениями, и сквозь стену-витраж было видно, что за дверью начинается уложенная квадратными каменными плитами дорожка, и вдоль нее стоят такие же каменные вазы, и из них торчат какие-то нездешние цветы.
Элизабет повела Марусю обратно в прихожую, и оттуда они поднялись наверх по деревянной в четыре марша лестнице, не замеченной ранее Марусей.
На втором этаж тянулся точно такой же коридор, и также слева от него располагались туалет и ванная, сообщающиеся с большой, отделанной шелком комнатой, являющейся спальней хозяев – четы Отпетовых. Справа, точно над комнатой Третьейбабки и гостевой спальней, было еще какое-то помещение, дверь которого была заперта на два хитроумных заморских замка, ключи от них, по словам Элизабет, находились только у хозяев, ни сама Элизабет, ни даже Третьябабка не знали, что там, за этой дверью. Бабка, правда, иногда по ночам слышала, как ее отпирали, но даже и не пыталась проникнуть в эту тайну, потому что когда Отпетов с Мандалиной вечером поднимались к себе, они включали сигнализацию, принимающуюся выть сиреной при малейшем прикосновении к ступеням лестницы или даже к ее перилам.
В конце коридора, также как и на первом этаже, дверь вела в такое же помещение, что и гостиная, только здесь находился – святая святых всего дома – рабочий кабинет самого Отпетова. С левой стороны, у широкого окна возникал перед глазами пораженного зрителя неимоверных размеров письменный стол-бюро, заваленный бумагами, книгами, журналами и прочей печатной и непечатной продукцией. У стола стояло фундаментальное, достойное отпетовской особы кресло с высокой судейской спинкой, а в правой части кабинета – там, где продолжался начинающийся внизу застекленный угол-фонарь, располагались визави два широченных кресла, обитых красноватой блестящей кожей. На полу, «для уюту», как выразилась Элизабет, была брошена большая шкура какого-то экзотического неузнаваемого животного. К этому можно, пожалуй, еще добавить, что в простенке между окном и фонарем висели две фотографии – на одной сам Отпетов в боевых доспехах, а на другой он же, но вдвоем с каким-то мелким мужчиной, облаченным также в военную униформу. Чуть ниже портретов висели кривая сабля в зеленых сафьяновых ножнах и сплетенная в три ряда из нарезанных в квадрат ремешков казацкая плеть-батожок-нагайка.
Они уже собирались отправиться вниз, когда Элизабет заметила телевизор, стоящий в одном из углов на ножках-растопырках, и уставилась на него:
– А, вот он где, родименький. А я-то думаю – куда бы ему деваться? Целый месяц все маячил у нас в «Неугасимой» в рекреационной зале – нам его завод подарил за то, что рекламу им сделали. Потом смотрю – цветной-то наш телик – тю-тю; мое дело, конечно, сторона – пускай за это Черноблатский отвечает, на то ему и жалование идет! У нас за всем не уследишь – очень уж много чего тю-тю… Не иначе его сюда сам Черноблатский и доставил-притащил, он мужик выносливый – сколько уж чего из «Неугасимой» вынес, и не сочтешь, а и служит-то у нас всего ничего…