Вечер. Управившись со всеми своими делами, женщины сидят у коменданта, в том самом приземистом привратном домике, что сторожит въезд на дачу и именуется здесь несколько непривычным словом «вахта». Вторые ворота сведены и заперты, и собаки «задействованы» на ночь, потому что никто сегодня уже не приедет: Отпетов с супругой прибудут только завтра, шофер уехал за ними и заночует в городе, так что можно расслабиться, для чего нет ничего лучше чаепития и неторопливой душеспасительной беседы. После долгих и сложных манипуляций с заварным чайником – переливанием, добавлением, запариванием, – контролируемых по хронометру-секундомеру, Комендант, наконец-то, разливает в чашки нечто пышущее жаром и напоминающее цветом остывающую вулканическую лаву.
– Ай да чаек, ай да чифирек! – приговаривает вожделенно Элизабет. – Где же это ты, милок, такому чудотворству научился?
– Да все там же, гражданка Элизабета, в университете…
– Так ты ученый?
– Ученый, матушка, еще как ученый!
– Это в каком же университете чаеведение преподается?
– Все в том же, где один факультет, да и тот философский.
Чтой-то ты все загадками говоришь? Я уж, по-моему, с тобой два раза чаи распивала, да так ничего про тебя и не знаю.
– А ты еще разок попей – троица-то людей сближает…
– Глянь-ка, у тебя никак телевизор объявился, да не один, а целых четыре… Это что же – на каждую программу по своему аппарату? Включил бы, что ли, может, чего веселенького покажут?
– Да их сейчас включать без толку, потому что темно уже, а они только днем работают, и то на местной программе…
– На какой такой местной?
– На нашей, внутренней, а, точнее сказать, наружной, потому что они наружную службу несут – это моя рационализация для облегчения выполнения обязанностей. Может, заметила днем – по углам участка новые скворечники? Так в них не скворцы живут, а в каждом по телеглазу: всю прилегающую территорию я через них просматриваю – кто, откуда и зачем приближается. Словом, в ногу с веком… А чего это твоя инокиня так по всем сторонам таращится? Не слишком ли она моим жильем-службой интересуется?
– Да как же ей не таращиться, когда у тебя вся мебель в комплекте с интерьером сплошь резная, до табуретки вплоть – прямо-таки музей прикладного искусства…
– Не прикладного, матушка, а рукоприкладного…
– Как это рукоприкладного?
– Да очень просто: когда к тебе по-серьезному руки прикладывают, то и тебе остается свои либо на себя самого наложить, либо приложить их к какому ни на есть делу, тоже с большой яростью. Меня как несколько лет тому назад с койки подняли посреди увлекательного сновидения, так я рукоделием и занялся… Сперва их приложил к одному человеку, который малость неаккуратно начал мою автобиографию изучать, ну и ко мне приложили по полной форме, да так, что я через неделю себя по лапам полосонул, как говорится, провел вскрышные работы. Ну, меня подлечили чуток и отправили на постоянное место жительства в тот самый университет с философским уклоном и двойным прохождением курса – ни дать, ни взять, на двадцать семестров без зачетной книжки. А в студенческом формулярчике отметили, что я у них резался, – только, видно, нечетко записали – резчик, мол, а тут при приемке решили, что мне оттуда такая профессия рекомендована, у них ведь какой был принцип: не давать работать то, что знаешь, и заставлять делать то, чего не знаешь. Ежели ты, скажем, человек умственного труда, то воспитывайся на физическом, а если физического – то на умственном. Словом, большие мастера своего дела и крупнейшие педагоги: образование давали – наивысшее.
– Так ты, батюшка, выходит дело, и впрямь ученый?