– Господи, да это кто-то прошел по подземному ходу, догадалась она. – Но тогда они должны были выйти через ванную в коридор и пройти по лестнице наверх… Значит… Значит, из подземного хода выход не только в ванную… Голоса были за стеной, а коридор, между прочим, на три шага длиннее протяженности обеих спален, из чего следует… ну, конечно, между большой спальней и гостиной что-то помещается… А помещается там, ясно, еще одна лестница в узком пенале-тайнике, выкроенном внутри дачи, и внешне никак не просматриваемом… И ведет она в ту самую комнату, про которую даже Третьябабка ничего не ведает…
Маруся вернулась в спальню и разбудила Элизабет.
– Чего колобродишь? – заворчала та спросонья и, увидав, что Маруся показывает пальцем на потолок, спросила:
– Приехали, что ли?
Они постучали в стенку Третьейбабки, и та, еще зевая и потягиваясь, пришла узнать, в чем дело.
– Как это я прослушала? – удивилась она. – А ведь уж с час, как не сплю…
Вскоре сверху раздался колокольчик, и Третьябабка, наказав Элизабет поставить чайник: – «Завтрак, небось, потребуют» – отправилась на второй этаж. Дело свое она, видимо, знала туго, потому что так оно и оказалось, и пришлось срочно комплектовать поднос всякой снедью и тащить его наверх – завтракать внизу, в столовой, они почему-то не захотели. Часом позже Элизабет послала Марусю забрать из кабинета грязную посуду, и та обратила внимание, что кроме Отпетова и Мандалины, развалившихся в креслах с цигарками, наверху никого не видно, а завтракали, судя по посуде, три человека. Не успела Маруся спуститься, как наверх потребовали Элизабет, и вернулась она с указаниями готовить внизу к обеду стол на двенадцать персон и, кроме того, иметь несколько запасных кувертов и держать наготове пару складных столов, для чего принести их из сарая и укрыть за ширмой в гостиной, Мандалина в сопровождении Отпетова отправилась в оранжерею (ключ от которой она держала при себе) за свежими овощами, но наверху, между тем, кто-то все же оставался – забежав на минутку в свою спальню, Маруся явственно слышала торопливый стрекот пишущей машинки…
К полудню начали прибывать гости. Машины въезжали во двор и парковались веером возле клумбы. За «монастырской стеной» их встречали сами хозяева, и прикомандированная к ним Маруся подходила к каждому гостю с расписным подносом, уставленным аперитивными стопарями, и не было ни одного, который бы отказался от угощения. Многие из приехавших были ей знакомы.
Многоподлов прибыл первым и взял с подноса сразу две стопки – вторую он послал, как он выразился, «вдосыл» за первой, глядя на хозяев:
– За здоровье папы, за здоровье мамы!
С Многоподловым был небольшого роста бледный и вертлявый человечек, которого Маруся как-то видела в редакции. Отпетов встретил его широкими объятиями, и из того, как его величал хозяин, Маруся поняла, что это и есть сам знаменитый Филя Яецкий. У него были глаза полутихого безумца и порывистые движения – передвигался он как яхта, круто меняющая галсы, водку он выпил тоже как-то угловато, остро отставив локоть. Лицо его от этого не зарозовело, а стало еще бледнее.
Веров-Правдин, засуетившись, выплеснул половину стопки на пиджак.
Минерва-Толкучница приложилась к ручке Самого и лобызнула в щеку Мандалину (у обоих по густому помадному кругу).
Гланда скрутила три витых поклона, да и водку-то заглотала, извиваясь. Маруся представила, как она течет у нее по кишкам спиральными водоворотами.
Афишкин, прибывший вместе с Гландой и Минервой, выпил свою порцию, истово перекрестившись, как пьют дворники или ямщики…
Потом приехал Митька Злачный, который привез на своей машине Чавеллу. Чавелла хихикнула и привычно, вполне профессионально заглотала свой аперитив. Митька водкой поперхнулся, потому что в этот момент Отпетов спросил, не забыл ли он фотоаппарат. Прокашлявшись, Митька подтвердил наличие этого инструмента и поблагодарил за доверие (ему одному разрешено было запечатлевать частную жизнь шефа и являться на дачу с камерой).