Следующая машина привезла сразу четырех гостей, одетых, словно в униформу, в чинные серо-стальные костюмы и страшно похожих друг на друга еще и чем-то другим (может быть, отблеском хороших харчей на физиономиях?). Маруся видела их впервые, но сразу догадалась, что это критики-ведуны – Клыкастов, Летописцев и Уклейкин, и книгоиздатель Перекушев. Всей епархии было известно, что они всегда и везде держатся вместе и про них говорят – «Четверо в одной упряжке, включая собаку», причем никто не может определить, кого из них молва относит к разряду четвероногих – может быть, Клыкастова или Перекушева за их фамилии (правда, происхождение последней, возможно, идет и не от «перекусать», а от «перекушать»), а не исключено, что и кого-то из двух других в силу их профессионального вгрызания в отдельных авторов. Но, пожалуй, больше всего следовало бы подозревать в данном Перекушева, потому что он, кроме книгоиздательства, занимался, как и остальная троица, литературной критикой (если быть более точным, следовало бы сказать не «занимался», а «увлекался»; критик же по удовольствию, а не по должности или обязанности имеет слишком мало шансов снискать горячую любовь человечества). Держались все четверо солидно и с достоинством и выпили неторопливо и вдумчиво, словно им предстояло написать рецензию каждому на свою стопку.
Последним прибыл Черноблатский, сначала за воротами взвыла сирена его машины, потом он подкатил к Марусиному подносу, опрокинул стопаря и лишь тогда (как он выразился, – «После дезинфекции»), приложился к хозяйским ручкам. После Черноблатского появился только Бекас, но он пришел не от ворот, а возник со стороны дома и даже стопку выхватил с подноса из-за плеча Маруси. Жадно, как после долгого поста, проглотил водку и потянулся за второй, но был перехвачен Мандалиной, поймавшей его за руку.
– Да готово, готово! – торопливо зашептал Бекас, кивая в сторону дачи, – лежит в гостиной под главной рукописью.
После этого сообщения рука Мандалины отстранилась, и Бекасу был дарован второй стопарь.
В витражной гостиной, перегороженной надвое шелковой китайской ширмой, отделившей зону отдохновения от обеденного стола, приглашенные со всеми удобствами разместились на диванно-кресельной половине. Драконы, оскалив зубы и выставив вперед аршинные когти, смотрят с ширмы на гостей, не оставляя ни малейшего сомнения в том, что пока те не испьют уготованного им на первой половине, они не могут и мечтать быть допущенными на вторую, правда, и тут им есть что выпить: низенькие столики являют собой зрелище весьма внушительное – разноцветными каре, как солдаты разных полков, выстроились стройные фужеры с коктейлями, ощетинившиеся золотистыми штыками соломинок. На флангах гостиной с обеих сторон, готовые по условному знаку Мандалины в любой момент доставить подкрепления, стоят Элизабет с Марусей. Слева у стены установлено принесенное из кабинета Отпетовское кресло, на котором он и восседает собственной персоной. Перед ним возвышается резной золоченый пюпитр, правая сторона которого нагружена толстой стопой исписанной бумаги, а левая пока что пустует.
Отпетов поднимается во весь свой огромный рост и повелительным жестом обрывает нестройный шумок ожидания:
– Я пригласил вас, – произносит он значительно и торжественно, – стать участниками первого слушания нового произведения, подводящего итог последнего периода моей жизни, и, не побоюсь этого слова, периода трагического и как бы трагедийного, к счастью для всех вас и меня лично, по законам драматургии все подвластные нам трагедии, как правило, имеют хиппи-энд, или, как говорят за рубежом, счастливый конец венчает любое дело процветающего человека. У меня на это есть вещественное доказательство в лице нашей теперешней несравненной хозяйки (тут он привстает и поощрительно обнимает сидящую рядом с ним Мандалину). Только что мной закончена автобиографическая поэма, охватывающая события и мои переживания за минувшее десятилетие. Я назвал ее, в полном соответствии с глубиной ее содержания, емким и точным словом «Чао!». Своей поэмой я прощаюсь с прошлым, потому что живой думает о живом, а мертвый – о мертвом. Жизнь всегда сама требует своего продолжения, и человек – конечно, не сразу, но и не затягивая, – должен найти себе нового друга и как бы попутчика, потому что то, что было, было сравнительно давно, а то, что давно было, то давно и ушло, так сказать, сделало ручкой… И ежели помер или, не побоюсь этого слова, усоп один человек – это еще не значит, что за ним должны потащиться как минимум двое, если не целый коллектив… Разве это не грех не только перед собой, но и (не будем преуменьшать опасности) перед правословной общиной, или, если говорить по большому счету, даже перед человечеством?!
Элизабет, до того равнодушно взирающая на происходящее, навострив уши и вникнув в последние слова Отпетова, громко говорит про себя: «Похоже, что это смахивает на ранний реабилитанс!».