– Эшмуну угодно, чтобы вы стали мужем и женой, Никола и Мариам. – И пошел к небольшому продолговатому зданию, находившемуся внутри огромного зала.
Если все вокруг было из дорогих материалов – цветного мрамора, порфира, малахита, гранита, ценных пород дерева, и это только то, что я узнал, – и богато украшено, то это здание было построено из известняка. Две лестницы вели к двум входам, обрамленным мраморными пилястрами с простыми прямоугольными капителями, а посередине из-под стены бил источник, наполнявший небольшой прямоугольный бассейн.
Слева от левого входа находилась мраморная скульптура, изображавшая величественного мужчину, задрапированного открытой на груди хламидой. Он сидел на троне, а в руках у него был увитый змеей жезл – примерно таким же греки наделяли бога врачевания Асклепия. Справа же находилась статуя прекрасной обнаженной женщины, также сидевшей на троне, слева от которого лежал лев, справа – львица; руки статуи лежали на головах каждого из животных.
Жрец вошел в левый портал, а из правого выплыла грациозная девушка, одетая в вышитое серебром длинное красное шелковое платье, открывавшее полностью ее прекрасную грудь. Впрочем, я старался не смотреть на нее, чтобы не огорчить свою будущую супругу.
Девушка коротко приказала:
– Раздевайтесь.
Я в смущении посмотрел на Мариам, но та лишь кивнула: мол, делай, что тебе сказано.
Конечно, в Карфагене обнаженным телом никого было не удивить. Общественные бани, например, не делились по половому признаку. Более того, сегодня с утра, перед церемонией, мы пошли в баню в усадьбе Бодонов вместе с родителями Мариам и ее старшим братом – надо было быть чистыми перед свадебным обрядом. Мне было весьма неловко, но, когда я заикнулся об этом Ханно, тот удивился: что такого постыдного в обнаженном теле? Здесь и в общественные туалеты ходили без различия по половому признаку, что меня напрягало еще больше, а в более бедных районах города малую нужду в придорожную канаву справляли все – мужчины и женщины.
Я попытался оставить хотя бы набедренную повязку, которую здесь в более холодное время года носили под одеждой, но девушка показала и на нее, и мне ничего не оставалось, как обнажиться полностью. Мариам, хоть на ней и было больше всего надето, к тому моменту давно успела все снять.
Жрица взяла нас за руки и начала нараспев что-то читать. Язык я почти не понимал – в храмах здесь использовался древний диалект, мало похожий на современный, – но наши с Мариам имена там фигурировали. Затем жрица ввела нас в священный бассейн и трижды окунула с головой, после чего вывела нас обратно и показала на нашу одежду: мол, посветили нагими телесами, и будя. Затем она чуть поклонилась нам и прошествовала в правые двери святилища.
Мариам улыбнулась:
– Теперь, любимый, ты официально мой жених. Одевайся, и пойдем на пиршество.
Но не успел я даже подобрать свою одежду, как из древнего храма вышла пожилая жрица, одетая в простую черную столу, с жезлом темного дерева в руках, набалдашник которого представлял собой архаичную львиную голову. Груди жрицы напомнили мне древний анекдот про «уши спаниеля» – они свисали, как мне показалось, практически до пояса, но лицо ее было облечено печатью власти. По тому, как лица всех присутствующих выражали глубочайшее почтение, смешанное с удивлением, я понял, что произошло нечто экстраординарное.
Дама подошла к нам, взяла нас за руки и заговорила:
– Благословляю тебя, о спаситель нашего города! Эшмун и Аштарот пошлют тебе множество побед, и твое имя останется в веках. И ты, его прекрасная невеста, будь ему всегда помощницей и опорой во всем.
Она склонилась передо мной, опираясь на жезл, так низко, что, казалось, еще немного, и ее груди коснутся каменного пола храма. В свою очередь низко поклонились и мы, после чего она отпустила руку Мариам и сказала:
– А теперь подожди, прекрасная невеста, я скоро верну твоего жениха. Аштарот повелела мне поговорить с ним наедине.
И она повела меня, в чем мать родила, в правый портал.
Внутри я увидел довольно-таки скромное помещение с лестницей вниз и дверьми с каждой стороны. Мы прошли через дверь справа в помещение, пол которого был выстлан таким же мрамором, что и пилястры, а в небольшой апсиде находилась древняя статуя богини в неожиданном облике – она была, как обычно, обнажена, но у нее было множество грудей.
Моя спутница толкнула одну из дверей, и мы вошли в небольшой кабинет, где уже ждала та самая молодая жрица, которая отводила нас в бассейн.
Старуха посмотрела на меня и сказала:
– Никола, меня зовут Ханно-Аштарот, я главная жрица храма Аштарот. А это моя внучка Адхерт-Аштарот, тоже жрица нашего храма. Ей поручен древний храм богини, что ныне внутри храма ее божественного супруга Эшмуна.
Я поклонился обеим и на секунду замялся.
Ханно-Аштарот улыбнулась:
– Адхерт-Аштарот говорит и на латыни. Как и я.
– Я благодарен тебе, Ханно-Аштарот, – с облегчением перешел я на этот язык. – И тебе, Адхерт-Аштарот.
