– Мой друг, ты знаешь, я когда-то был с Ганнибалом, добрая ему память, в Италии. И когда его старейшины заставили его искать мира с Римом после битвы при Каннах, я понял, что Карт-Хадашт, или, как его называют римляне, Карфаген, обречен, и начал искать сближения с Римом. Да, ты, наверное, скажешь, что я оказался предателем и ударил своему союзнику в спину при Заме.
Я ничего такого, конечно, не говорил, но сейчас непроизвольно кивнул, испугавшись, что Массинисса может и обидеться, а это чревато.
Но он лишь виновато пожал плечами:
– Да, ты прав, так оно и было. Я не гордился этим, но считаю, что карфагеняне все равно проиграли бы ту войну, ведь они не хотели воевать, они хотели торговать. И если бы мы до конца были с ними, то мой народ римляне наказали бы точно так же, как и Карфаген. Именно поэтому я считаю, что сделал правильный выбор, и был вознагражден римлянами. С тех пор я оставался союзником Рима и время от времени позволял своим людям грабить карфагенское пограничье. Но заметь, что я не стал участвовать в полномасштабной войне Рима против Карфагена[33]. И когда я услышал про спасителя города, я повелел, чтобы, если такой человек появится на границе, его пригласили ко мне. И ты не испугался.
– Нет, великий царь, я, конечно, боялся. Но решил, что это необходимо было сделать.
– У нас говорят: храбр не тот, кто страха не знает, а тот, кто его знает, но сам к нему идет.
Я хотел возразить, но Массинисса продолжил:
– Мы вновь станем союзниками Карт-Хадашта. Я не знаю, сколько боги отмерили мне лет жизни, но чувствую, что на то, что я столько прожил, есть причина. И теперь знаю, какая она. И я завещаю моим сыновьям Гулуссе, Микипсе и Мастанабалу, чтобы и они хранили верность этому союзу. Я знаю, что скоро умру, так что можешь сказать Совету в Карфагене: Массинисса виновен в клятвопреступлении, но перед смертью он, как мог, сделал хоть что-то, чтобы искупить свою вину.
– А что насчет карфагенских земель, которые ты получил от римлян после той войны?
– После нашей победы мы готовы отдать все города на побережье, где до сих пор большинство населения пуны. Но Кыртан, Мадаур и другие города, находящиеся вдали от моря, останутся в Нумидии. Если ваш Совет на это согласится, то не будет у них более верного союзника, чем Нумидийское царство. Что скажешь, мой друг?
– Великий царь, когда я прибыл в Карт-Хадашт, четверо твоих подданных только что убили раба, которому было поручено поместье под Карфагеном, а жену его сначала обесчестили, а потом также убили. Они хотели так же поступить с их дочками и с еще одной девушкой, бывшей там в гостях. Я не знал тогда ни этой девушки, ни эту семью, но я убил всех четверых насильников и убийц. И сделаю это еще раз, если кто-либо из ваших людей будет делать то же, что и эта четверка.
Массинисса тяжело вздохнул.
– Увы, мой друг, мне жаль моих подданных, но я считаю, что в этом случае ты правильно поступил. Грабить еще ладно, но насиловать и тем более убивать? Это недостойно нумидийца.
– Но и грабеж недопустим, особенно теперь, когда мы, я надеюсь, вскоре станем союзниками.
– Именно так. Я сегодня же объявлю, что отныне каждый, кто посмеет обидеть жителей Карфагена и его земель, будет казнен.
– Благодарю тебя, великий царь.
– А теперь давай выпьем еще этого вина, и пора уже будет спать. Прислать тебе на ночь девушку из тех, кто о нас заботился в бане?
– Не надо, великий царь. Я скоро женюсь и хочу хранить верность жене. И другим женам, если таковые у меня будут.
Массинисса посмотрел на меня широко открытыми глазами:
– Никола, ты не перестаешь меня удивлять. Знаешь, если бы тебя не усыновил мой старый знакомый Ханно (да-да, не удивляйся, я с ним познакомился у Сципиона еще тогда, когда Ханно был заложником в Риме), я с удовольствием сделал бы то же самое. А так мне остается лишь быть твоим другом.
Он хотел сказать что-то еще, но лишь поднял свою чашку, и мы начали смаковать замечательное фалернское вино.
На следующий день в мою честь был дан обед в тесном кругу, на котором присутствовали два сына Массиниссы – Микивса и Мастанабал; старший, Гулусса, как мы помним, остался в Заме на время моего путешествия. Меня посадили по правую руку от Массиниссы, а справа от меня, к моему удивлению, сидела девушка лет восемнадцати. Мне представили ее как Дамию, младшую дочь Микивсы, и была она очень красива – представьте себе Монику Беллуччи в молодости и без лишней полноты. Впрочем, женщины-нумидийки, которых я видел, редко отличались избыточным весом. Я обратил внимание, что других родственников Массиниссы за столом не было, кроме моего знакомого Адхербала, сидевшего рядом с Микивсой, своим отцом.
