Одет я был в нумидийский кожаный костюм всадника с нашитыми серебряными галунами – подарок Массиниссы. На ногах были сандалии с золотыми вставками, а на голове – узкая серебряная узорчатая диадема, семейная реликвия Массиниссы, которую обыкновенно надевали мужчины из царской семьи во время свадьбы. Вообще-то мне она, так я понял, не полагалась, но царь решил иначе.
Мы прошли через тяжелые кованые ворота во внутренний двор, где на алтаре из неотесанного камня лежал могучий пегий тур с черной полосой вдоль хребта и, жалобно мыча, ждал своей участи. За заграждением уже собрались гости. С «моей» стороны, ближе всего к входу во внутренний храм, стояли Мариам, ее родители и другие мои невесты, а также кое-кто из гостей: Пенелопе, Анейрин и три девушки, спасенные нами в подвале дома Карт-Халоша. С других сторон располагались нумидийцы, около двух десятков старейшин с семьями и шесть десятков «каазаким», «шетурмим» и «пехотим» во главе с Ханно и Химилько Баркатом, а также около дюжины моряков. Как потом оказалось, желающих прийти было гораздо больше, но Хаспар с Адхербалом отобрали самых заслуженных.
Ханно-Аштарот подвела меня к бассейну у источника перед дверьми во внутренний храм и сделала жест рукой: мол, жди. А сама зашла за ограждение, где уже находились двое старших жрецов и четверо помощников. А через несколько минут вновь распахнулись наружные двери храма, и вошла Дамия, ведомая под руки Массиниссой и Микивсой.
Одета она была в простую черную столу с примерно такими же серебряными галунами, как и на моем костюме. На голове ее была шапочка из пурпурного шелка. Потом я узнал, что и шелк из далекого Китая, и пурпурный краситель, добываемый из моллюсков-мурексов, были некогда подарены отцу Массиниссы, царю Гайе, и мужчины из королевской семьи надевали на свадьбу кафтан из этого материала, а женщины – шапочку. Из украшений на Дамии было лишь серебряное ожерелье, некогда подаренное мной, к нему был приторочен небольшой мешочек из самой простой ткани. Руки ее были покрыты узорами, на лицо же не было нанесено ничего, но она выглядела намного милее, чем практически любая дама двадцать первого века с макияжем…
Дед и отец подвели Дамию ко мне, и Микивса вложил ее руку в мою. Затем кто-то из помощников жрецов заколол на жертвеннике несчастного тура, после чего Ханно-Хаммон, главный жрец храма, достал кресало и зажег костер, опаливший тушу. Затем Ханно-Аштарот и Ханно-Баал, жрец, прибывший из Кыртана, подвели нас к бассейну.
Я начал было раздеваться, но кыртанец с улыбкой сказал:
– У нумидийцев достаточно обмыть лицо, руки и ноги.
Затем нас ввели в храм, где службу вели то Ханно-Хаммон, то Ханно-Аштарот, а Ханно-Баал переводил все на нумидийский. И наконец, подошел Югартен и обрезал прядь волос у своей двоюродной сестры, после чего часть этой пряди была сожжена с благовониями на небольшом жертвеннике (запаха горелых волос это, впрочем, не заглушило), а другую положили в шелковый мешочек и вручили мне. А под конец, уже по моей просьбе, мне позволили надеть обручальное кольцо на палец моей новой невесты.
Свадебный пир прошел в Зале приемов иностранных делегаций, что в Нижнем городе, а затем мы с Дамией, как и было положено, улизнули и, как и тогда с Мариам, отправились в тот самый дом, где я проводил дни со своей первой женой. Про то, что было ночью, ничего говорить не буду, кроме одного: несмотря на разницу в темпераменте двух моих жен, и эта ночь была абсолютно восхитительна, разве что где-то в подсознании занозой сидело чувство измены.
Впрочем, за время от моего возвращения до второй свадьбы у нас с Мариам было очень много возможностей провести время вместе, что мы, собственно, и делали. И когда я ей сказал, что не хочу ей изменять, она мне в очередной раз терпеливо разъяснила, что если я женюсь во второй раз с согласия и горячего одобрения первой жены, то это и не измена вовсе.
Под утро, когда, измученные ночными забавами, мы наконец засыпали, мне вспомнился эпизод из «Двенадцати стульев», когда Ляпис-Трубецкой читает вторую версию своего стиха о семье:
«Да, – усмехнулся я про себя, – по этим меркам Никола и правда был примерным мужем и надеется таковым и остаться».
В отличие от карт-хадаштских свадеб, нумидийские продолжались, как правило, три дня с перерывами на сон (и на забавы молодоженов). Второй день ознаменовался действительно зажигательными плясками – от хороводов до акробатических номеров в исполнении гостей из народа моей второй жены.
