Схватка тем временем продолжалась. Сюда, в каюту к Мери, пусть и слабо, но доносились звуки выстрелов, звона сабель, крики, вопли, стоны. Что только не передумала девушка за это время! Она вновь и вновь вспоминала времена, когда так страстно ждала встречи с Джоном. Боже! Какие замечательные сцены встреч рисовала она в своем воображении! Как бросится она ему навстречу, как закружит он ее в своих объятиях. Вокруг будут петь птицы и звучать волшебная музыка. И речи не могло быть о чем-нибудь таком, что могло омрачить радость встречи. И вот…
Мери хотелось заплакать, желание это было столь сильным, что она с трудом сдержала себя, поднялась и быстро заходила по каюте. Вот сейчас дверь распахнется, войдет он, увидит ее, обрадуется. Он прижмет ее к себе. Почувствовав что-то липкое, она спросит: «Что это?» Он ответит: «Кровь». «Чья?». «Твоего отца…».
Мери уткнулась в раскрытые ладошки, пучками пальцев сильно надавила на веки, чтобы не дать тем открыться, чтобы у слез не было возможности выкатиться. Она никогда не плакала, она почти никогда не плакала, она не любила плакать. И даже теперь, в критический момент своей жизни, отчаянно боролась с собой. Но каждый человек неповторим. Что для одного вполне нормально, то категорически неприемлемо для другого. Многие женщины в горе спешат побыстрее забыться в слезах, Мери же сейчас панически боялась слез, считая их предвестниками отчаяния. Стоит заплакать, и потом легко сорваться, впасть в депрессию, обезуметь от разочарования, горя. Девушка понимала, что ситуация сейчас непростая и потеря самообладания в такую минуту может потом дорого ей стоить.
Мери – сплав воли и твердости. Перед нами «железная» женщина? Да нет же! Как часто ей хотелось быть женственной, слабой, беззащитной, и она была ею. В обществе Джона она немела и терялась, волновалась и иногда даже не знала, что сказать ему. Воск в его руках, она считала, что нет на свете больше блаженства, чем эта податливость, мягкость. Когда он купал ее в объятиях, ласках и поцелуях, она немела, едва не теряя сознание от переизбытка чувств, плетьми роняла вниз ослабшие руки и о каком-либо сопротивлении этому напору не могло быть и речи. Девушка сама желала, страстно желала, чтобы он усиливался, чтобы движения горячих рук становились напористей, чтобы и он в этот миг – так же, как и она – проникся безумной, всепобеждающей страстью. Да если бы он только захотел взять ее честь, она не только не стала бы противиться, а, напротив, с радостью отдала бы любимому свое девичье сокровище-святыню и нисколько бы не пожалела об этом. Но он (глупый мальчишка!) все толковал о каких-то высоких материях, берег ее (это от счастья-то «берег», Господи!) и все заверял, что когда он вернется со славой и победой, тогда они будут вместе, все у них будет хорошо. Боже! Как давно это было! Как будто в каком-то другом, потустороннем мире.
Шум борьбы наверху тем временем утих. Мери припала к щели, но как ни прислушивалась, ничего толком не смогла понять: чем же все там закончилось? Она бросилась к окну и, стараясь быть незамеченной, увидела, как на «Генерале» пираты ликовали, очевидно – радовались победе. Да, так оно и было. В этом она убедилась окончательно, спустя несколько минут, когда ей удалось расслышать обрывки фраз победителей.
Первой мыслью было: как же отец? Что с ним? Но тут послышался шорох, в дверь кто-то ломился. Мери подумала вначале, что это отец, и бросилась к двери. Она уже собралась окликнуть его, как вдруг услышала грязную брань. Какой-то хриплый, неприятный голос извергал проклятия и грозился вышибить эту чертову дверь. Мери отскочила в сторону, прижалась к стене. Снова шум и возня. Совсем недавно девушка сама пыталась выбраться из каюты преисполненная желанием борьбы, то сейчас застыла от испуга, представляя, как дверь с треском проломится и сюда ввалится гурьба страшных, заросших людей с жуткими саблями, они изрубят ее на кусочки. Да, Джон, конечно же, заступится за нее, но ведь его может не оказаться рядом. А покуда все прояснится, будет поздно.
