Однако, чем больше проходило время, тем сильнее сдавали нервы и терпение у пленников, вместо хороших манер появились инстинкты. Все чаще были слышны брань и истерика. К примеру, сходив по нужде, отлучившийся находил свое место занятым, что неудивительно при ужасной давке, и тут же, естественно, возникал спор, переходящий в потасовку, а нередко и в драку. Наблюдая за всем этим, Мери с ужасом думала, что будет дальше, если это плавание затянется надолго. Люди просто сойдут с ума, перегрызут глотки друг другу. Девушка снова и снова вспоминала об уюте, которым она была окружена в своей прежней, теперь кажущейся такой далекой райской жизни, сравнивала нынешние условия с теми. Господи! Какой страшной может быть пропасть между жизнью и существованием. Можно всю жизнь провести в роскошных дворцах, развлекая себя время от времени блистательными балами да веселыми пиршествами. Но ведь можно всю жизнь провести в застенках тюрем, пленником в трюмах пиратских кораблей, рабом на плантациях. И умереть в кандалах, так и не увидя воли. И то и другое называется жизнью. Но разве сопоставимы эти две жизни? Справедливо ли само определение «жизнь» для того и для другого? Это ведь совершенно разные вещи, хотя изначально, еще находясь в утробе матери, все, казалось бы, в этом мире равны, у всех одинаковые стартовые возможности. Однако жестокая действительность вносит свои коррективы. Один, едва явившись на белый свет, окружен множеством нянечек, тут же заворачивается в теплую и пушистую, такую уютную (и дорогую!) простыню, второй уже в первые минуты жизни ощущает нежной кожей своего неокрепшего тела жесткость и колкость травы или сена, которое стало первым в его жизни ложем и таковым, собственно, и останется на всю жизнь.
Однако Мери ненадолго отвлекалась на подобные мудрствования, поскольку мысли ее и без того путались от переизбытка впечатлений. Оплакивание смерти отца, потеря свободы, безрадостная перспектива рабства – обо всем этом мы говорили, не будем повторяться. Но была во всей этой истории и одна положительная сторона, которая поднимала настроение и дух девушки, прибавляла ей силы и веру. Ведь все последние месяцы Мери жила с тяжелой ношей на душе: ее любимый – изменник, предатель и душегуб. И как бы она не любила его, все же иногда, в минуты душевного кризиса, ей казалось, что это бесчестье хуже самой смерти. Теперь же знать, что он не изменник, так много значило для нее, что облегчение от этой приятной вести как бы уравновешивало незримые внутренние весы девушки, на которых было сейчас так много трагического.
Правда, она помнит слова этих негодяев о том, что офицеры и с «Генерала» и с «Герцога» были выброшены за борт «на корм рыбам». Логически напрашивалась мысль о том, что та же участь постигла и Джона. Но Мери отказывалась в это верить. Она панически боялась думать о том, что подобное могло случиться. В некотором случае это был рефлекс самосохранения, поскольку внутренне она чувствовала: если поверит в смерть Джона, в тот же миг попросту умрет сама. Зачем жить, если дальнейшая жизнь теряет всяческий смысл? Собственно, даже не это главное. Смерть Джона будет той каплей, если столь мизерная единица измерения уместна в данном случае, что переполнит чашу терпения и страдания девушки, и она просто умрет, не в силах перенести такое множество страшных ударов. Во всяком случае именно так рассуждала несчастная. В минуты отчаяния она трезво замысливалась над словами пиратов о выброшенных за борт офицерах на мятежных кораблях и понимала, что нужно оплакивать не только отца, но и Джона, и тут же отгоняла эту мысль, так как чувствовала, как темнеет у нее в глазах, как обрывается душа и останавливается сердце. В такие мгновенья жить не хотелось, но и умереть, если честно, тоже.
Последнее время Мери только и думала о любимом и обо всей этой истории с изменой, с пиратством, с тем, что происходит сейчас на судне, которым командовал когда-то Джон. Вспомнила о письме Фрея, который так негодовал по поводу измены Джона, а казалось… Прилив возмущения и ненависти был настолько силен, что на время у девушки потемнело в глазах. Какая подлость! Господи! И этот человек добивается ее расположения, мечтает «затащить в постель к себе»! От одной только этой мысли Мери едва не лишилась чувств. Боже, мой. Боже! Столько грязи в одном человеке, столько лицемерия, цинизма и подлости! Неслыханной подлости!
