Вечер застал путников у небольшой баоковой рощи на пригорке.
Весь день дорога вела их вдоль пастбищ, которым не было конца, а когда снова начала подъём горы, и небо над головами закрыли могучие кроны вековых деревьев, Гейб Ваграут остановился.
— Ну, довольно на сегодня, — хрипло объявил он. — Место хорошее, был тут однажды. Здесь и заночуем.
— Только не одни мы здесь, дядька Гейб, — Кинк глядел куда-то в сторону. Левиор перехватил его взгляд, посмотрел в просвет меж деревьев; оказалось, что роща приглянулась не им одним — там, на поляне у порозовевших в закатных лучах валунов, привалившись спиной к стволу баока дремал сулойам — Белый. В том, что седой старичок в светлых одеждах, подпоясанный верёвочным поясом с двумя колокольчиками был адептом Ихольара, сомнений не возникло ни у кого.
— Это ж надо, — выдохнул Гейб, — вот и лекарь! Эй, Белый брат, пора вставать!
Но тот даже не пошевелился.
Они подошли. Гейб потряс сулойам за плечо — никакой реакции. Нагнулся — послушал, дышит старичок или нет, жив ли вообще. Оказалось что жив, просто спит крепко-крепко.
— Пусть поспит, дядьки, — сказал Кинк, — оставьте его, утро вечера мудренее.
— Да ты не понимаешь ничего, дурачок, его же к нам сам Ихольар послал! — радужно заулыбался Гейб, охлопывая мальчишку по плечам. — Всё теперь хорошо у нас будет.
Больше будить необременительного соседа не стали (решили, что к ужину он должно быть и сам проснётся), а нет, так утром поднимут; облюбовали дерево, в дюжине шагов от, умиротворённо похрапывающего сулойам; там же обнаружилось старое, полузасыпанное кострище.
Высоко над головой шелестели листья, за кустами журчал родник. Где-то вдалеке куковала кукушка.
Соорудили навес. Лохмоуха привязали на длинную верёвку, у края полянки, там зеленела молодая поросль барвинки и гадючьего лука. Гейб отправился в распадок за водой, Левиор набрал сушняка, Кинк надёргал у корней под папоротниками сухого мха; общими усилиями развели костёр, принялись за готовку. Рыка (так на верэнгский манер нарёк своего маленького тярга Кинк) по-хозяйски обежал полянку, пометил границы. Стараниями Гейба поспела мясная похлёбка, достали хлеб, овощи, кусок козьего сыра. Налегли дружно, и уже через полчаса неторопливой беседы с ужином было покончено. Сулойам, несмотря на запахи, так и не проснулся, но ему всё равно оставили.
Кинк уснул сразу, Гейб поджав ноги, уселся на покрытую листьями землю, достал трубку. Рыка подошел к нему, потерся мордой о колено, сладко зевнул. Щенок сильно подрос за последние две недели, и уже сейчас это мохнатое создание с добродушной мордахой было здоровее многих взрослых собак.
Близилась ночь. Взошел Оллат, за ним Сарос, высыпали звезды, молчаливые, недоступные.
Левиор сидел, прислонившись спиной к стволу, с наслаждением вытянув ноги, смотрел, как тени облаков закрывают то одно то другое светило, как покрывают одну за другой звёзды и думал о Кинке, вернее о его ухудшающемся день ото дня здоровье.
…Сразу после Сароллата, у Кинка стали проявляться первые признаки болезни, он начал кашлять, засопливелся и заметно побледнел.
— Будем лечить тебя, — сказал ему тогда Гейб, и потянулся за сумой. На рогожке одна за другой возникли: два пузырёчка (один из которых, тот, что побольше оказался пустым), чашечка, ступка, несколько свертков, пучки трав и засохших скукоженных кореньев.
Всего было по чуть-чуть, но вместе — очень много. Левиор глядел и дивился: во-первых, объёмом Гейбовой сумы (она никогда не казалась ему такой вместительной), во-вторых, количеством находящихся в ней предметов, в-третьих, познаниям Гейба в знахарском деле, явно не малых, они хочешь, не хочешь, а должны были присутствовать у владеющего всем этим богатством. Если он не шарлатан конечно, что в случае с Гейбом исключалось.
— Это всё из тайничка моего в Куриной лапе, помните? — с довольной улыбкой пояснил феа, подбородок его несколько раз дернулся влево.
Некоторое время Гейб копошился в травках, перебирая пучок за пучком, то кивая одобрительно, то недовольно хмурясь, нюхал, разглядывал. Часть засунул обратно в суму, часть, предварительно меленько покрошив ножом, побросал в котелок, висевший над огнём. Вскоре вода закипела, приобрела буро-зелёный оттенок. Феа размешал взбурлившее варево, ловко подцепил котелок и поставил его на пенёк. Помахал на себя ладонью, поморщился, сплюнул на землю, прокашлялся.
— То, что надо. — Он накрыл котелок тряпицей, предупредил, будто у кого-то могло возникнуть желание отведать этого ужасно воняющего пойла без его на то разрешения, — потомиться должно с часик, опосля пить будем, — и добавил, вскинув палец: — мелкими глотками. — Перехватив тревожный взгляд Левиора он усмехнулся, и, не дожидаясь вопроса, обнадёжил: — Не все, только кто приболел.
Кинк нерешительно покосился на остывающую буро-зелёную жижу, понюхал и скривился:
— Пить, вот это?
Гейб посмотрел на него с умилением любящей бабуси.
— Ага, пить. Болячку твою мы прижучим, — он прищёлкнул пальцами. — Как блоху на заду у Лохмоуха.
