Был полдень. Он стоял в тени раскидистого дерева, спиной грея шершавый камень подпорной стены, и наблюдал за Чернополосыми; пятеро стражей неспешным шагом прогуливающихся вдоль набережной и при помощи грубых окриков, а где надо, и тычками копий расчищающих проходы в кипящей людской круговерти. Он старался держаться в тени, как обычно, не мог позволить себе роскошь быть узнанным: чем реже он попадался на глаза другим, тем меньше на него обращали внимания. Вскоре процессия пересекла мост Орлов — стражи шли теперь по северном берегу канала.
Вейзо вышел из тени, и собрался было продолжить движение как звуки, исходившие от храма Форы, заставили его замереть. Воздух завибрировал от камертонов, возвещавших о начале службы. Такого он ещё никогда не слышал. Мысли его спутались, не говоря уже о чувствах, и он не заметил, как ноги, вопреки желанию, сами подвели его к храму.
Вейзо остановился лишь у лестницы и застыл, не решаясь сделать следующего шага. Он ещё ни разу не был, ни в одном храме.
«Зайди, раз пришел, нет там ничего страшного».
Каменные ступеньки тускло поблескивали влагой, недавно прошел легкий дождик, было свежо и сыро. По левую руку от него, на широкой посеревшей от времени лестнице расположилась целая ватага нищих. По правую, всего один — безногий на рваной тряпке, в ветхом, замызганном одеянии старичок. Возле подстилки, ступенькой выше, лежала латанная-перелатанная его шапка — булта, в чреве которой посверкивали несколько монеток. Не медных — серебряных, видано ли такое.
Последний шаг Вейзо не давался.
— Что, милок, грехи в храм не пускают? — спросил безногий, при виде окаменевшего в нерешительности онталара.
Вейзо сглотнул, смахнул испарину.
— Так может и не надо тебе?
Вейзо молчал, стоял потупившись, сверля взглядом щербатую ступеньку. Наконец он поднял голову и взглянул в ясные глаза, схоронившиеся в густой сети морщин, избороздивших лицо старичка-калеки.
«А что это я действительно», — подумал.
— Может и не надо мне…
Старичок смотрел на него выжидающе, с отеческой скорбью и пониманием, Вейзо не выдержал взгляда, отвёл глаз. Развернулся и…
Тут-то на него «нищета» и накинулась с воем да причитаниями, предвкушая поживу:
— Отец родной!
— Облагодетельствуйте медячком, сиорий.
— Дай, денежку, дай! На удачу… Есть же у тебя, вижу. Ты не обнищаешь, я не разбогатею! Ну дай! Да-а-ай! — Прытче других загарцевал пред ним однорукий в длинной шерстяной накидке синюшный мужичонка, жуликовато бегая глазами. Падал на коленки, тянул единственную руку подслеповато щурясь, тряс ладонью: — Дай, денежку, дай!
Прицепился хуже репья.
Вейзо отдёрнул руку, огляделся — никто кроме побирающихся не обратил на него никакого внимания. О том, что бы зайти в храм теперь не могло быть и речи.
Подскочил дурачок-юродивый, подпрыгивая и потрясая руками.
— А я знаю кто ты! Знаю! Знаю! Ты стой, не уходи. Послушай меня…
— Отстань, у меня ничего нет. — Вейзо одёрнул руку, взглянул в шальные глаза малоумка.
— Да погоди, чего скажу! Пра-а-а-авду!!! Слушай правду. Слу-у-ушай! — затянул было юродивый, но голос его потонул в оглушительном гуле камертона. Резкий звук поплыл по площадке, заполняя пространство и прекращая разговоры. Звон переливался, долго продолжаясь эхом, вырываясь за пределы храма и разносясь по всем Ручейкам.
Вейзо потер лоб, внезапно у него разболелась голова. Он повернулся и пошел прочь.
— Стой! Стой Алу'Вер, стой, кому говорят! — диким, отчаянным воплем взметнулся над площадью глас блаженного, когда гул храмового камертона пошел на убыль.
Вейзо встал как вкопанный, чувствуя на себе пристальные взгляды нищих, и не только. Поначалу ему показалось, что он ослышался.
— Что ты сказал?
Но юродивый уже отвернулся от него, плясал, подпрыгивая и оббивая шапкой колени. Тряс головой, вскидывал руки и хохотал. Не смеялся — ржал, громко, заливисто — лошадь любая позавидует.
— Дай денежку, Алу'Вер, дай! — снова загнусавил, клянча подачку однорукий его дружек. — Ты ж страсть какой богатый! Ха-ха-ха!
— Погодьте-ка, а я его кажись знаю… Да! — послышался голос справа, — Это Вейзо Ктырь, за него сам Диро Кумиабул награду положил.
Толпа зашевелилась, загудела пуще прежнего.
— Пусти, — прошипел Вейзо однорукому, настороженно рыская взглядом по сторонам, и понимая, что Чернополосые уже перешли через мост, и теперь, сделав круг, продираются сквозь человеческий муравейник, возвращаясь к храму. Они ещё далеко, и наверняка не слышали криков, но долго ли до того?
— Вейзо! Ктырь! Душегубец! — истошно заверещал однорукий, хватая его за рукав. — Держите его, братцы!
«Что делать? Бежать? Сумею ли я затеряться в толпе и потом добраться до убежища?! Подожду, может обойдётся! Да какое там… — Боковым зрением Вейзо увидел, как удивленно переглянулись стражники — долетели и до них крики, как встрепенулся их командир, как взмахнул рукой, отдавая приказ. — Не обойдётся: схватят, хоть и знать не знают, за что. Выяснять потом будут! А что там вылезет, одному Хорбуту известно».
Он оттолкнул прилипшего к нему однорукого, метнулся в сторону и, активно работая локтями, врубился в толпу.
