Он заглянул Кинку в лицо — в один глаз, в другой, потрогал запястье, огладил плечи, коснулся живота, рук. Поводил раскрытой ладонью у него над головой, сжал свои пальцы в горсть, будто зачерпнул что-то, развернулся и сбросил, в сторону тлеющих углей потухшего уже костра. После чего обнял мальчика, прижал его к груди, словно младенца и баюкал так — долго. Кинк, считавший себя совсем взрослым и всегда протестовавший против такого обращения, которое брезгливо называл телячьими нежностями, сейчас даже не возразил.
Спустя четверть часа он уснул.
— Что с ним, брат? — спросил Левиор.
— Ох, беда-беда, — горестно запричитал сулойам, поднимаясь, — такая же вот хворь сейчас по всем селениям, поголовно. Проклятием пустошей её в народе прозвали. Только вашими молитвами мальчишечка и жив ещё… Ох-ох-ох… Некоторые рождаются и умирают только для того чтобы дать другим проявить себя, — глубокомысленно изрёк он, умащиваясь на прежнее своё место, где провёл предыдущую ночь.
Левиор остолбенел от такого откровения.
— И что теперь будет? — спросил Гейб.
— Я не знаю. Я могу лишь отдать ему свою любовь и надеяться, что Творец свершит чудо.
— Может лучше не ждать чуда, а попробовать что-то предпринять?
— Нам не дано знать что лучше. Простите, братья — я устал, мне нужно немного отдохнуть. — Сулойам в изнеможении откинулся к шершавому стволу и закрыл глаза.
— И что нам делать? — после двух часов ожидания спросил Гейб.
— Ждать, Кинк всё равно ещё спит.
Рука феа, собиравшегося поднести трубку ко рту, замерла на полдороге.
— Чего? Помог он или нет, мы не знаем, ждать, когда проснётся, значит потерять время, которого у нас и так мало.
Левиор пожал плечами.
— Кинку лучше должно стать. Ты его шарики молитвенные видел?
— Нет, а что с ними не так? — спросил Гейб, вскидывая брови.
— Три белых шарика.
— И что? Объясни, я не понимаю.
— Да я тоже не очень… Кинк говорил, что молитвенные шарики у сулойам обычно трёх цветов: красного, черного и белого, но бывают и такие сулойам, редкие исключения, которые отрицают какую-то из школ и шарик её цвета заменяют своим. У этого все три шарика белые, а значит, он всецело предан только Белой школе, и отдался ей в беззаветном служении… а значит и постиг в совершенстве.
— Ясно… но, как бы там ни было, мы не можем просидеть вот так весь день.
— Конечно, надо идти, — не открывая глаз, сказал брат Буго, и тихий и бесцветный его голос подействовал на Гейба как ушат холодной воды. — И я пойду с вами. За мальчиком должен кто-то приглядывать.
Таррат просыпался. Рассвет позолотил сланцевые крыши домов и башенок Вершника, купола храма богини Форы, черепичные, а где-то крытые гонтом и даже соломой крыши Нижнего города. Ночную прохладу сменило мягкое, немного влажное тепло лайсового утра. К воздуху с моря примешался запах дыма и специй, аромат жареного мяса. Он щекотал Древоруку ноздри, возбуждал аппетит.
«Хорошо, что рыбой торгуют на рынке у пристани, а здесь запрещено, — подумал Крэч, — мой нос такого бы точно не вынес».
Он сидел на ступеньке фургона и полировал тряпкой острые носки вновь приобретённых хошеровых сапог.
Весь его скудный гардероб по приезде на Ногиол подвергся полному обновлению. Старое платье обветшало настолько, что ходить в нём стало попросту неприлично. Под строгим патронажем нуйарца Меема и частично на его же деньги, как-никак, а одежда требовалась не только для повседневной носки, но и для представления, в котором Крэч принимал участие.
Первым делом Крэч собирался навестить своего старого приятеля — банщика Зуага. Когда они расставались, сарбах был ещё мальчишкой (Крэч оценивал с высоты своего возраста) и сейчас должен быть почтенным мужем что-то под пятьдесят лет — возможно, отцом большого семейства. Во всяком случае, он так думал. Былое ещё хотелось вспомнить. Поговорить по душам со старым другом, разузнать, что да как, чем дышит нынешний Таррат, а заодно и привести себя в должный порядок: подправить бородку, что-то сделать с неприлично отросшими волосами и распушившимися баками.
Таррат за время отсутствия Крэча ничуть не изменился, вот только память, побывавшего за время скитаний не в одной дюжине городов къяльсо, дала неожиданный сбой. Древорук категорически не понимал, как ему дойти до Зуага. Нет, конечно, он помнил множество улиц, интуитивно понимал, в какую сторону должен двигаться, а в девяти случаях из десяти угадывал, куда попадёт, направляясь в тот или иной поворот, или куда выведет узенький, чуть шире его плеч, проулок. Но точное представление, картинка, схема, что жила у него в голове двадцать лет тому назад, уже отсутствовала. Была однако в Таррате достопримечательность одна, ориентир — шары Мелкопузов. На них он и шёл…
