Рыжеволосый веснушчатый юноша стоял на одной ноге в позе цапли и играл на двухрядной фесзагской флейте. Онталар — тот самый, на которого при входе Маан обратил внимание, — извлёк из огромного футляра странный инструмент, очень похожий на лютню, но гораздо больше, снабжённый острым штырём у основания деки и жестяной накладкой по верхнему краю грифа. Ещё один — феа в забавном колпачке и сапогах с загнутыми носами — сидел на табурете и играл на простой лютне, но очень уж хитро: держал её на коленях и водил левой рукой по грифу металлическим цилиндром; пальцы же правой перебирали струны. Звуки, рождённые таким необычным способом, получались заунывные, непрерывно-плывущие, словно кошку за хвост тянули, но, судя по реакции зала, народу сие уныние нравилось. За спиной у рыжеволосого стоял невесть каким ветром занесённый на Ногиол ахирец и бойко стучал по составленным полукругом барабанам. Они, как в основном и всё на этой сцене, тоже были не совсем обычные: кроме двух привычных низких «пузанов» было ещё три разновысотных с колокольчиками по верхнему ободу, скреплённых между собой кожаными ремнями, да ещё несколько медных кругов, напоминавших столовые тарелки. Ахирец виртуозно терзал гулко натянутую кожу барабанов ударами и шлепками ладоней, изредка разбавляя дроби песочным звоном тарелок. Замешкавшийся было онталар наконец-то распаковался и установил лютню, вертикально уперев штырём в пол. Дождался подходящего момента и вступил, гулко напирая в основном на раскатисто звучавшие толстые басовые струны.
Задорная вступительная мелодия закончилась быстро, и зал взорвался хлопками, свистом и криками.
Юноша вышел вперёд и поклонился, затем повернулся и что-то сказал остальным музыкантам. Онталар кивнул и тут же выдал быстрый пассаж, хлёстко ударяя по струнам большим пальцем правой руки, отчего звук получился резким и дребезжащим. После первого прохода вступили остальные.
Харизматичный юноша выдвинулся вперёд, подпрыгнул, дёрнул по приземлении правой ногой, коротко взвизгнул и бойко запел:
Онталар крутанул лютню и, не переставая пританцовывать, отбил ладонью по тыльной стороне деки дробный пассаж, затем лёгким шлепком развернул инструмент в прежнее положение и, не выпадая из ритма, вклинился в мелодию гулкими басами.
Дружно в пол ударили несколько десятков сапог — зал подхватил хором:
Зал неистовствовал, никто не мог усидеть на месте. Все дружно хлопали, поддерживая давно заученный ритм полюбившейся песни: стучали по столам ладонями и деревянными кружками; притоптывали и пританцовывали.
Маан к тому времени, как это ни было странно, выиграл уже семь партий подряд.
Было далеко за полночь, можно даже сказать, утро — то самое время, когда добропорядочные горожане уже встают, а кутилы вроде тех, что собрались сейчас в «Кашалоте», только начинают развлекаться по-настоящему.
— Да, дядя. — Раффи давно уже перешёл на это обращение, напрочь позабыв почтительное «градд», что, впрочем, свидетельствовало только о его хорошем расположении к противнику. Его «дядя» или «голуба» были в тысячу раз уважительнее и дружелюбнее всех прочих возвышенных обращений. — Общипал, дядя, ты меня изрядно! — феа поигрывал единственной оставшейся у него монетой, искусно перекатывая её по костяшкам толстеньких пальчиков. — Ну так что? Давай ещё, что ли, партийку! На всё! А?!
— Можно, конечно, — Маан глядел на него удивлённо, а сизая ленточка из его трубки взвивалась спиралью, когда онт качал рукой, — но ты же уже всё проиграл. Я, друг мой, играю исключительно ради удовольствия, и деньги твои мне ни к чему. Можешь забрать проигранное — это золото меня богаче не сделает, а тебе вот настроение, вижу, оно уже подпортило.
— Не-а, — с наигранной беспечностью фыркнул Раффи, — мне и без него хорошо!
— Предлагаю сыграть без интереса.
— Без интереса, дядя, — назидательно произнёс феа, — у нас даже девки не целуются! Вот сразу видно: не местный ты, а потому и порядков наших не знаешь. Так же, братья? — Толпа зевак вокруг одобрительно загудела. — Да я себе, если хочешь знать, быстрее ухо откушу, чем впустую играть сяду! — Раффи прищурился и оценил два кольца, перстень с рубином и ровные стопочки монет подле Маановой руки. Подумал с минуту да сдёрнул с пальца последний, сверкнувший мощным сапфиром перстень. С небрежностью, достойной королей, бросил на центр стола. — Ей-же-ей, дядя, не жил богато — нечего и начинать! — мудро изрёк он. — Перстень против всего. Играем? Он того стоит — кого хочешь спроси.
— Как знаешь, Раффи…
