Картвелеби полностью

– Не люблю французский и мадам Леруа, – покачал головой мальчуган, поморщился и провёл пальчиком по бесконечным пуговицам и верёвочкам на форменной одежде брата. – Люблю немецкий. И тебя!

Отец и мать расчувствовались, а гордый корнет сглотнул комок, припавший к горлу. Какой же из него выйдет военный, если разлука с родными вызывала в нём столько сентиментальных порывов?

– Возьми его. – Шалико потеребил в руках солдатика, будто решаясь на что-то, и протянул его Давиду, когда тот вернул его на землю. – Его зовут Монблан. Пусть он оберегает тебя в момент опасности. Ты же будешь в моментах опасности? Будешь же, да?

В этих словах сквозило столько надежды, что отрицать их не имело смысла. К тому же малыш смотрел на него с таким обожанием, что он не посмел разрушать его воздушные замки.

– Конечно буду, адамиани, – заговорщицки подмигнул Давид, а младший князь заметно просиял. – Ты сомневаешься во мне?

Мальчик, конечно же, не сомневался и изо всех сил прижался к юноше, которому доходил до пояса. Кто из них был так счастлив, как в тот день?

– А ты оказался тривиален и прост, – заключил Шалико, когда воспоминания перестали терзать их обоих. – Любовный адюльтер стёр тебе все понятия о чести!

– Шалико. – Давид устало прикрыл веки. От позора у него горели уши, а грудь жёг Монблан, которого он по сей день хранил на верёвочке. – Ты так говоришь, будто сам никогда не совершал ошибок.

Парень не впечатлился этим слабым оправданием, ещё раз усмехнулся невпопад и вдруг вздрогнул, будто эпилептик. Улыбка сошла с его лица, когда мысль, о которой все они по первости не вспомнили, посетила его повторно.

– А Саломея Георгиевна знает? – прошептал он еле слышно и судорожно повысил голос. – Знает, что ты встречаешься с ней по указке Пето Гочаевича?

– Хватит!

Ответ, конечно же, был отрицательным, и Шалико не мог этого не понять. Его глаза, смотревшие так разрушительно, что хотелось провалиться под землю, стали влажными. Неужели это он, Давид Циклаури, довёл брата до такого разочарования?! Неужели он стал его причиной?

– Как ты!.. – Он бессильно зарычал и схватился за кудрявую голову. Это был крах всему. – Ах, дзма!..

Шалико смерил его взглядом, который прожёг в его душе дыру похлеще огненной геенны. Осталось только, чтобы ему плюнули в ноги, чем закрепили бы это грязное пятно на его репутации.

И почему он только… не подумал об этом раньше? Неужели дзма прав и адюльтер на самом деле лишил его остатков разума? Неужели, пока кто-то со стороны не разул ему глаза, он не видел истинного положения дел?

– Вам не нравится правда, ваше сиятельство? – крикнул младший князь, когда его в очередной раз оставили без ответа. – Не нравится слышать, что герой любого романа благороднее, чем вы?

– Шалико!..

Братья сошлись посреди спальни, и каждый сгорал изнутри. Раньше они никогда не ругались всерьёз, и это новое, неизведанное доселе чувство пугало и мучило их хотя бы потому, что они не знали, как с ним справиться. И один, и второй принимали свою вину, но отрицать грехи другого тоже не могли.

– Ты не имеешь права говорить со мной в подобном тоне! Ты для этого ещё недостаточно взрослый. В конце концов, я твой старший брат!

– Старший брат? – парировал малой уже менее бойко. – Так веди себя так, чтобы я за тебя не краснел.

На этом разговор закончился. Давид долго собирался с мыслями, а Шалико, не дожидаясь ответной колкости, обошёл его стороной и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

***

Шалико не спал всю ночь, а утром, никому ничего не объяснив, засобирался на поезд до Сакартвело. До сих пор в этой жизни он делился самым сокровенным только с двумя людьми – с матерью и Нино, – но разве maman расскажешь, как глубоко разочаровал его родной брат? Сейчас Нино… единственный человек, который способен его понять. Да и она наверняка нуждается в нём больше, чем показывала. В тот день она так и не рассказала ему, что нашла в тех письмах…