Малышка Софико, которая вставала раньше всех в доме, быстро уловила шум и возню в соседней комнате и, бросив занятия сольфеджио, показала своё утончённое личико из-за угла. Мать и отец ещё спали и не могли усадить её за ненавистное пианино. За это она больше всего любила именно утренние часы, когда могла быть собой и заниматься тем, чем вздумается.
– Уходишь? – поинтересовалась она живо, пока брат застёгивал на рубашке запонки с собственными инициалами, без которых никогда не выходил из дому. – В Сакартвело?
Шалико широко улыбнулся, подал ей руку и пригласил внутрь. Сестра, очень обрадованная этим, вприпрыжку забежала в спальню и, не стесняясь, плюхнулась на широкую кровать. Хозяин комнаты любил спать, будто император, развалившись на своём ложе, но в остальном в его комнате царили умеренность и аккуратность. Правда, беспорядок на рабочем столе у него стоял изрядный, а книжная полка ломилась от учебников, художественной литературы и стопок писем, которые юноша почему-то хранил, проявляя, по мнению его отца, излишнюю романтичность. Софико с любовью огляделась по сторонам, а брат, заметив её вовлечённость, умилился ещё больше. Самым посещаемым местом в опочивальне самой малышки он назвал бы балкон – ведь он сам не раз видел, как девочка сидела там вечерами и, накинув на плечи лёгкую шаль, о чём-то размышляла.
– Мама ни за что не разрешила бы мне так сидеть! – болтала она ногами, жалуясь на родителей, пока он возился со шкатулкой, где хранил свои любимые аграфы. – Я же должна помнить о том, что
Брат слушал и поражался прямоте Софико во всём, что она делала и чувствовала. Дариа Давидовна всячески пыталась сделать из неё образцовую барышню, нанимала учителей французского языка, музыки и танцев, но что с того, если девочка обучалась всему из-под палки? Она уже сейчас мечтала о чём-то, совсем не напоминавшем традиционные ценности кавказской девушки, и это пугало и настораживало её родных, но Шалико не мог налюбоваться на эту решительную и непоколебимую девчушку. Если в их семье и имелся по-настоящему искренний, наивный и чистый человек, то это Софико. Столь приятная мысль придавала ему уверенности в эти тяжёлые, неопределённые дни.
– Ты какой-то грустный, – подметила Софико, подозрительно сощурившись, когда брат перестал крутиться у зеркала. – Переживаешь, что скоро уезжать от нас? От Нино?
Рука, которой он завязывал галстук на шее, замерла в воздухе. И ведь правда!.. Лето скоро закончится, не за горами Московский Императорский, а он ни разу за последний месяц не открывал учебников. Сумасшедшие события, которые вошли в их жизнь с именинами Тины, никак не заканчивались, но как долго это могло продолжаться? Неужели с приближением учебного года наступали совсем другие… времена?
– Мне надо идти, даико. Прости, что не сводил вас в оперу, хотя обещал. Я так… замотался!..
Поцеловав сестру в белокурую макушку, Шалико не ответил на её вопросительный взгляд, но обещался всё объяснить позже, как только будет готов. Софико сделала вид, что поверила ему (какой осмысленной она была даже в свои одиннадцать!), а он поспешно покинул комнату, терзаясь муками совести.
Дорога до Сакартвело пролетела как один миг, а голова не переставала гудеть ни на минуту. Только Нино могла понять и облегчить его боль, но что делать потом, когда их будут разделять тысячи вёрст? За это лето их связь стала крепче – а он, пожалуй, влюбился в неё ещё сильнее, ещё невыносимее, – но как ему теперь вытерпеть целый год вдали от неё, от Грузии, от Кавказа? Ведь он ещё никогда не уезжал так далеко!.. Жизнь менялась нещадно, но он не поспевал за её течением. Ах, вот бы всё стало как прежде!.. Чтобы он снова боготворил брата, писал сердечные письма родным из Тифлиса и готовился к выпускным экзаменам не покладая рук. Когда-то всё так просто и понятно складывалось!..
– Ты всё ещё не хочешь рассказать мне, что это за женщина?
Шалико застал свою подругу, как обычно, в женском кабинете, за рисованием и ужаснулся, увидев, как много тёмных оттенков она использовала в своих зарисовках. Обычно от них веяло теплом и жизнерадостностью, как и от самой Нино, но на этот раз душевный настрой, похоже, не позволял ей рисовать красочные картины. Последней каплей для него стали мешки под глазами, которые он приметил мгновенно, как только она встретила его в дверях и вернулась на прежнее место. Она плакала, мучилась от бессонницы так же, как и он? Но почему?
– Вай ме, – отмахнулась княжна, сдула со лба слипшийся локон и отложила карандаши в сторону, когда он повторил свой вопрос. – Ничего не выходит. Ничего!..
Он опустился рядом и краем глаза увидел набросок углём: мужское лицо, наполовину скрытое маской. Уголки губ, которые не покрывала маска, улыбались, да и вся эта часть лица казалась светлой и беспечной. Вторая же – плохо освещённая, особенно хорошо проработанная – наводила тоску своей хмуростью и безрадостностью. Что ж! Он бы и сам нарисовал подобный рисунок, если бы обладал художественным талантом.
