Дом остыл, огонь в печи погас. Дрова нипочем не желали разгораться. Пришлось пустить в ход стопку ксерокопий, только тогда пламя стало метать искры. После ужина боль так не унялась. Будто телом вероломно завладели изнутри. Ноги словно налитые свинцом. Ночью добрела до туалета, на трусиках черно-красная кровь. Знак такой же явный, как и глухая тяжесть в животе и потягивание в груди. На кафельном полу лежала газета, на первой полосе – фото выгоревшего леса: туманный ландшафт с обугленными стволами и тощие зеленые сосны. Когда наконец меня сморил сон, уже светало. Очнулась я через несколько часов. За окном всё заволокло серой дымкой – туман, подумала было я, но потом прозрела: да ведь это облака, осевшие с более высоких сфер. Я подбросила в камин пару поленьев, снова нырнула под одеяло и принялась листать путеводитель по Альпам, но потом в глазах потемнело, и я задремала. Когда я снова открыла глаза, облака уже сгустились. Стояла гробовая тишина, и на секунду мне подумалось, будто мир вокруг умер. Мысль эта ничуть не пугала, напротив, казалась даже утешительной. Когда я в очередной раз проснулась, облака загустели еще больше. Я убрала со стола книги, постирала в раковине белье, развесила над печкой и сварила несколько сморщенных картофелин. Вечером открыла бутылку красного, которую нашла под раковиной. Вдруг захотелось написать автопортрет, но единственное зеркало висело в неотапливаемой ванной комнате и со стены не снималось.
Через несколько дней, когда я шла домой с прогулки, мне повстречался человек. Маленький такой, гладкокожий. Похоже, был рад увидеть живую душу: сразу заговорил, взволнованно и для местного диалекта очень уж скоро. Казалось, речь шла о чем-то очень важном. Я пробормотала, что ничего не понимаю. Человечек снова запричитал, так же бойко, как и вначале, пока я опять не замотала головой. Его черно-карие глаза утопали в глубоких глазницах, защищенных мохнатыми бровями. Он посмотрел на меня, потом на мои сапоги и отправился восвояси, ни единым жестом не выдав сожаления или раскаяния.
Ночью разбушевалась гроза, сопровождаемая затяжными зарницами. Ветер яростно рвал ставни. Не в силах заснуть, я рассматривала фотографии из местного путеводителя и тут наткнулась на неоново-зеленую губку – точь-в-точь такая украшала мой кухонный стол. Это была волчья летария, и, как выяснилось, для нервной системы плотоядных позвоночных чрезвычайно вредоносная. Я взяла сухой зеленый комок, лопату и под дождем похоронила его за домом. А потом долго терла руки и лицо средством для мытья посуды. Вконец утомившись, я погрузилась в глубокий сон.
Когда на следующее утро я открыла глаза, кричала кукушка. Вняв ее зову, я выбежала на улицу. Дул теплый нисходящий ветер. Зубчатые контуры горного кряжа на фоне бледно-голубого неба напоминали вырезанный ножницами силуэт. Определить было трудно, то ли небо заслонило горы, то ли наоборот – горы надвинулись на облака. В траве поблескивала роса. Белые пятна в лесу ужались до точек. По ущелью клокотала вода, стекавшая теперь отовсюду. Началось таяние снегов. Я повернула назад, собрала вещи, прошлась пылесосом по дому, спрятала ключ в тайнике за поленницей и стала спускаться в долину.
она же
*
†
