Вдохновленный красноречием развалин архитектор, которому за всю жизнь не суждено возвести ни одного здания, создает проект воображаемого прошлого – утопического и совершенно нового мира; перенесенный на гравюры, он пленяет людей гораздо больше, чем реальные, привязанные к земле объекты. Взгляд художника без труда улавливает седименты и тонкости материала, когда в своей мастерской он склоняется над холодным, до блеска отполированным металлом и делает скорые наброски красным карандашом: гравюрный грунт покрывается бесконечным множеством легких штрихов, точек и закорючек, пятнистых образований и вибрирующих линий, которые лишь изредка пересекаются, хоть и меняют направление с каждой деталью, словно беря новый курс. Он раз за разом погружает пластину в раствор, а после ретуширует, кое-где снова окропляет кислотой, чтобы она проникла в тончайшие углубления; он навсегда фиксирует то, что не хочет, не может забыть.
Когда из-под валиков являются большие листы, солнце палит на них нещадно, тени бархатные и черные, как забвение, перспектива почти бесконечная, угол обзора – фантастический, рассыпающиеся строения даже с высоты птичьего полета поражают монументальностью. Памятники – как долговязые арлекины с загребущими руками – хладнокровно возвышаются на фоне небесного зарева, над серой массой крошечных фигурок. Возвести в незапамятные времена такой город могли только гиганты, римские циклопы в зените творческих сил.
Вскоре гравюры Пиранези начинают ходить по рукам – анатомические снимки античной жизни, вещающие по большей части о смерти. Они являют внутренности склепов, планы мавзолеев, саркофаги на мраморных постаментах или срез мощеной дороги, что ведет через ворота к крематорию. Пиранези становится служителем культа мертвых; и этот культ охватывает весь континент, вербуя каждую неделю всё новых и новых адептов, которые пускаются в паломничество к дому за площадью Монте-Кавалло, где уединился для работы художник, мечтавший о долгожданном покое, какого он был лишен в старой мастерской на великолепной Виа-дель-Корсо, куда стекался весь свет. Когда безусые юнцы стучатся в дверь, он кричит, что «Пиранези нет дома», и не успокаивается до тех пор, пока гости не отправляются восвояси, так и не увидев своего идола.
И только однажды в начале лета после полудня особенно знойного стук не смолкает. Пиранези, как обычно не скупясь на проклятия, распахивает дверь и видит элегантно одетого молодого человека: с кудрями средней длины, тщательно уложенными и перевязанными на затылке лентой, мягкие черты лица, круглые блестящие глазки, старомодный низкий поклон, красиво очерченные губы, с которых слетает приправленная легким французским акцентом фраза, какую гость твердил в течение последних дней, нащупывая верный тон:
– Милостивый государь, прошу вас, выслушайте. Меня зовут Юбер Робер. Я, как и вы, горячо люблю руины. Возьмите меня с собой куда пожелаете.
Через два года, хмурым осенним днем 1760-го, Юбер Робер выходит за ворота Порта Анжелика и, следуя течению витиеватого, местами иссякающего ручейка, направляется в долину, где, как ему сказали, в самом дальнем и тенистом уголке стоит полуразрушенная господская усадьба. Под небом, затянутым тучами, мерцают размытые краски, он глубоко вдыхает влажный воздух, надеясь стряхнуть усталость, вообще-то его нутру совершенно несвойственную, но с некоторого времени мучавшую свинцовой тяжестью.
Он молод, двадцати семи лет от роду, стипендиат Французской академии искусств, наследник парижского камердинера, состоявшего на службе у посланника Версальского двора. Шесть лет назад в свите его сына Робер проделал путь через Базель, Сен-Готард и Милан и прибыл в Рим; подобно многим одаренным людям, он мечтал писать архитектуру, которая не скрадывает следы времени, а скорее напротив – выставляет напоказ чуть ли не с гордостью. Только этой весной он отправился в Неаполь – увидеть недавно начатые на берегу залива раскопки, повидал Поццуоли и Пестум, в Тиволи написал узловатые оливковые деревья, тянущие худые ветви к медно-ржавому небу внутри разрушенного храма Сивиллы. Меньше всего ему хотелось коротать еще одно лето в Риме, посреди горячечного зноя – удовольствие, год назад чуть было не стоившее ему жизни. После возвращения Робера словно подменили. Странное чувство пресыщенности, вдруг охватившее его после созерцания античных реликтов, уступает порыву отыскать руины наших дней и среди прочих – известную виллу Саккетти, которая теперь, после очередного изгиба ручья, показывается из-за ветвей кипарисов в конце песчаной аллеи.
