О сохранении того, что осталось от римских древностей, радеют немногие, но никто с таким пылом и воинственностью, как венецианец Джованни Баттиста Пиранези, готовый разорвать любого, кто набивается к нему в советчики или норовит выказать дружеское свое участие. И разве не чудо, когда мастер, искренне предпочитавший общество камней человеческому, на тридцать третьем году жизни находит женщину, которая готова терпеть несносный его характер да еще родит ему пятерых детей, – притом что всё ее немалое приданое до последней капли будет растрачено на баснословные запасы медных пластин. Этого дородного мужчину с горящими темными глазами, склонного к ссорам и внезапным вспышкам гнева, отличает вместе с тем беззаветная преданность делу и самопожертвование; а те, кто утверждают, что проведенные в его обществе даже четверть часа могут сделать больным любого, не в силах уразуметь, чем на самом деле страдает холерик с вечно нахмуренным лбом; им невдомек, что истинная причина его лихорадочного состояния – это руины, они говорят с ним, лишают сна и покоя, вызывают всё новые и новые видения и картины, и долг его – все зафиксировать, дабы уличить потом во лжи грядущие поколения невежд, у которых хватит духу заявить, будто искусство древних греков выше римского. Как влюбленный, уверенный в своей правоте, он корит современность за отсутствие мысли, за убогую ограниченность, ибо она, как говорится в бесконечных его памфлетах, сеет сомнения в каждом, кому даровано знать о неизмеримом величии прошлого. Знает о нем и Пиранези, он видел это величие, ибо грезил античностью бесконечно, с тех пор как прочел о культуре древних в анналах римского историка – тогда еще ребенок, он сидел в комнатах, озаренных мерцающим светом лагуны, в доме родного дядюшки – ученого-инженера, в обязанности которого входила инспекция городских защитных сооружений, коим назначалось давать отпор назойливым волнам Адриатики.
Подобно тому как погружается в прошлое настоящее – сродни кораллам, которые неизменно оседают на дно, так и Пиранези, не старого, но уже набравшего вес, магнетически тянет на глубину, в недра земли с их сводчатыми подземельями и катакомбами, за городские ворота, на устроенные некогда вдоль главных дорог, а нынче забытые места захоронений, куда ссылали римляне своих мертвых, поскольку ничего не страшились так сильно, как Плутонова царства теней. Там возводили они некрополи, в которых хоронили только пепел, познав в бесконечных войнах незатейливую истину: единственный способ уберечь трупы от надругательства врага – предать их огню.
Итак, Пиранези, вооруженный топором и факелом, продирается через сумеречные дебри, разжигает костер, который держит змей и скорпионов на расстоянии, закутанный в черный плащ и озаренный лунным светом – готовый персонаж еще не написанных романов. С киркой и лопатой он вгрызается в землю, до плит и саркофагов, измеряет стены древних оборонительных сооружений, опоры и своды тронутых временем мостов, исследует ордера колонн, их кладку и швы, изучает фасады и фундаменты, пытается разобрать надписи на колумбариях и копирует каннелюры пилястр и фризы арок, делает эскизы засыпанных песком клеток и амфитеатров, в вертикальных и горизонтальных проекциях, заросших храмов и древнеримских укреплений в двух разрезах – продольном и поперечном; неутомимая рука выводит рычаги и балки, крючки и цепи, маятники и несущие конструкции – всё, что требуется для воздвижения эпатажных объектов. Для него не существует непоправимо безгласных камней, не существует непоправимо ветхой каменной кладки и непоправимо разбитых колонн, в которых не распознавались бы сочленения и мышцы города – организма, некогда полного сил, с кровеносными руслами и органами, отвечавшими за его работу: мостами и дорогами, акведуками и водохранилищами, но прежде всего – разветвленными каналами похожей на лабиринт Большой Клоаки, какую Пиранези – вопреки, а может, и в силу того, что она напрямую сопряжена с самыми низменными людскими потребностями, – называет апогеем зодчества, превосходящим по своему величию даже семь чудес света. Подобно тому как за сто лет до него анатом Везалий вскрывал на секционном столе еще не остывшие тела казненных преступников, Пиранези занимался препарированием полусгнивших строений, останков былой и, в его глазах, невинно погибшей эпохи.
