Год спустя он в последний раз подходит к окну своего загородного дома, взгляд устремляется к недосягаемому объекту мечтаний, в костлявых пальцах – мешочек с травами, кожурой померанца и лимона, который он снова и снова подносит к носу. В городе лютует чума, что и раньше случалось, но на этот раз она опустошительна как никогда. Улицы заполонили люди в носатых масках, окутанные клубами дыма, они пытаются отвести от себя заразу парами из мирта, камфары и белокрыльника, а из больных изгнать ее с помощью палки – смерть забирает несчастных так быстро, что единственное, чем он, Джулио Саккетти, папский советник по борьбе с эпидемией, может помочь, – это распорядиться, чтобы хоронили покойников за городскими стенами, да поскорее, без церковного обряда, пока не началось разложение и трупы, согласно общему поверью, не стали выделять высокозаразную скверну. Эту уединенную долину особенно часто поражали различного рода миазмы – влажные испарения, вызревающие на мелководье и в вязких стоячих водах, они висели над самой землей и источали такое тошнотное зловоние, что ты ни разу не усомнился в том, что они ядовиты и непременно наносят порчу. В каждом трактате о природе инфекционных заболеваний написано: чумная земля потеряна навеки, и кардинал об этом осведомлен. Отныне он снова принимает посетителей в городском палаццо. Вилла Саккетти, через несколько десятилетий после постройки, остается без хозяев.
Сначала проседает кирпичная крыша, потом под многотонной тяжестью свода прогибаются загнившие балки, вскоре лопается кирпич, и через щели начинает сочиться вода, проникая в перекрытия и каменную кладку, – здание разрушается. Его контуры, когда-то начерченные по линейке молодым архитектором, постепенно стираются, дом трещит по швам и крошится. Камень, в свое время обтесанный и прилаженный к другим, утрачивает стойкость и расшатывается, он не способен противостоять засилью растений и выветриванию, где туф, а где кирпич, где мрамор, а где скол горы – теперь уже не понять. Некогда толстые стены павильона пока еще сдерживают натиск воды, которая в летние месяцы после каждого ливня хлещет со склона так, будто наступил конец света.
В другой столице Европы, Париже, стоит тяжелый дух мочи и кала, зловоние от человеческих испражнений ужасающее и держится дольше, чем род Бурбонов. Особенно по ночам оно накрывает целые кварталы: тогда чистильщики клоак поднимаются из выгребных ям и, желая выиграть время на вывозе, сливают нечистоты в сточные канавы; в предрассветных сумерках вязкий соус стекает по улицам города в Сену, к берегам которой несколько часов спустя тянутся ни о чем не подозревающие водоносы, чтобы наполнить кувшины.
Они заболеют в самом начале и потому легко отделаются. В больнице Отель-Дьё, что на одной из петляющих улочек старого города, их будет ждать постель, делить которую придется еще с четырьмя несчастными. Душевнобольные и старики лежат здесь бок о бок с сиротами, роженицы и только что прооперированные на верхнем ярусе, под ними – покойники, хворые вповалку с умирающими. Сырые стены, плохо проветриваемые коридоры и вечно сумеречный – даже летом – свет, сочащийся через оконные проемы. От детей отдает кислым, сладковато-тухлым от женщин, от мужчин – холодным потом – всё тонет в смраде гниения, которое возвещает о приближении смерти так же безошибочно, как беспокойные руки, теребящие постельное белье; и смерть наступает – в ночь на 30 декабря 1772 года вспыхнувший во время литья свечей огонь перекидывается на деревянные перекрытия и вскоре охватывает разветвленный комплекс больничных строений. Пожар продолжается две недели. Расходясь всё большими и большими кругами, он пожирает средневековое сердце города – на потеху зевакам, которые упиваются спектаклем в искрометно-красных декорациях.
