Он покидает горную тропу, подходит ближе, садится на жесткую блеклую травку и вглядывается. Потом начинает рисовать, быстро и точно – во время своей первой римской зимы он так же вечера напролет выписывал мускулы жилистого итальянца, позировавшего ему в большом зале живописи Академии на Корсо. Робер решительно водит графитовым карандашом по бумаге, поднимая голову лишь изредка, мгновенно схватывает важнейшие окрестные приметы: как ползет вверх по склону – этажа на три – заросший сад, как торжественно высятся у подножия склона разрушенный павильон с выдающимся вперед фасадом и два изогнутых боковых флигеля с полукруглой апсидой посередине, водные потехи на каждой из трех террас: фонтан, пруд с рыбками и позади колоннады тенистый нимфеум с дорическими пилястрами. К основанию хрупких каменных стен ведут голые ступени. Стропила сыплются, крошатся балюстрады, кессонный свод апсиды весь в трещинах, иссякла вода в фонтане, и высох до дна бассейн в форме раковины, охраняемой двумя тритонами. Даже каменная перемычка над входом просела, будто после землетрясения.
Робер пишет всё это, не забывая вывести на безлюдную сцену бессменный состав любого стаффажа: так появляется девочка с кувшином на голове, женщина, прижимающая к груди младенца, другая, которая тянет дитя вверх по лестнице, а еще пес, трусящий по невидимому следу, возле колодца корова и овца, осел, склонивший голову к наполненному до краев водоему.
Юбер Робер смотрит на рисунок, скручивает, переходит на другую сторону заросшей дороги, которая когда-то служила подъездом к дому, ступает по ветхим ступеням, по остаткам невостребованного строительного раствора, у самого подножия. Вход завален обломками. Через оконный проем Робер забирается внутрь – здесь прохладно, довольно просторно, наверное, бывший салон. В воздухе запах гнили. На полу груды битых кирпичей и трухлявых балок. Ни одного целого свода. Посреди кессонного потолка чудовищной раной зияет дыра, через которую просвечивает серо-белое столпотворение облаков. Только с краю под осыпающейся штукатуркой еще видны остатки росписи, окаймленные черным грибком: поблекшие сцены с расплывчатыми фигурами, из которых только одна различима – и это посаженная на кол голова, с застывшими, широко раскрытыми глазами – жуткая картина, при виде которой вспоминается строчка из Вергилиевой «Энеиды»: «Unum promultis dabitur caput». Да будет отдана одна глава за многих.
Робер неотрывно смотрит на зловещую сцену, пока не осеняет его догадка: настоящее – это грядущее прошлое, и только. Дрожь пробегает по телу, в необычайном воодушевлении Робер карабкается по обломкам на свежий воздух, вдруг ударивший ему в нос запах гнили вызывает в памяти воспоминания об ушедшем лете, о нестерпимой вони, какая стояла в августе, после того как затяжные ливни утихли и набухшие воды Тибра – что нередко бывает – вышли из берегов; вонь накрыла тогда весь город, подобно облаку смога, ненадолго улетучиваясь только в часы сумерек, когда наступала передышка от полуденного зноя, и Робер, как все, отправлялся на прогулку. Уже потом врач, человек опытный и осмотрительный, более всего уповавший на целительную силу кровопускания, предположил, что в эти таинственные часы, наполненные вечерней свежестью, наверняка и случилось то злополучное заражение малярией, от которой излечиваются лишь немногие. Никто – ни друзья, ни хозяйка квартиры – не верил в исцеление, таким прогрессирующим казался физический распад и сопутствующее ему расстройство духа. После десятой за восемь дней венесекции Робер очнулся от обморока, вызванного потерей крови, очнулся с мыслью о неминуемом своем конце; он уверовал в него столь решительно, что продолжал ожидать смерти даже тогда, как симптомы болезни стали проходить, – да и по сей день дивится, не в силах постигнуть, какие силы помогли ему справиться с хворью.
Робер снова оглядывается назад, видит виллу, словно преображенную. Из каменной кладки рвется наружу зелень, мох затягивает мраморных богов, из щелей лезет кислица, крепкими корнями цепляется за камень плющ, многорукие побеги дикого винограда, венчающего аттик, обвивают ветхий картуш, который выдает имя заказчика и княжеский герб Саккетти: три черные полосы на белом фоне.
Более ста лет назад новоиспеченный кардинал Джулио Саккетти отдал распоряжение о строительстве виллы с высокой апсидой, представительной и видной, наподобие тех, какими обыкновенно украшают бельведеры, – ей назначалось стать домом услад в песчаной Адской долине, что раскинулась на пыльных землях, поросших долговязыми пиниями и стройными кипарисами, между Монте-Марио и Ватиканом, под боком у папы. Саккетти – человек богатый, самый состоятельный из римских кардиналов, с блестящими перспективами. Из спальных покоев его летней резиденции виднеется купол собора Святого Петра. Дважды брезжит пред ним надежда сделаться избранным Великим понтификом, во время конклава 1655 года не хватило совсем чуть-чуть. Но папами становятся другие.
