Выжженный остов на фоне черного неба – всё, что осталось, и Юбер Робер запечатлевает его на многих своих рисунках и картинах. Минуло восемь лет с тех пор, как он вернулся в Париж, и нынче «Робер Руинный» у всех на устах. Спрос на руины немалый. Кто не в силах ждать, пока время сделает свое дело, возводит их сам или заказывает живописцу. Поглазеть на разрушение здания стекается столько же охотников, что и на казнь. Робер пишет монахов-проповедников в античных храмах и прачек на берегах подземных рек, снос домов на мосту Нотр-Дам и мосту Менял; он пишет лошадей, что тянут телеги с обломками, и мужчин, сваливающих их на баржи, пишет поденных рабочих, которые теперь, в разгар битвы за реконструкцию города, бродят по полям сражений в поисках материала, пригодного для вторичного использования, складывают в кучи для продажи и так содействуют вечному круговороту вещей. Руины превращаются в стройки, и у Робера не иначе – одно от другого не отличить. Даже котлован, вырытый на месте будущей Школы хирургии, на полотне выглядит как раскопки. Художник запечатлевает большой пожар оперного театра, но это не пожар, а извержение вулкана: море огня, столб пламени и облака дыма на фоне июньской ночи, наутро – покрытые копотью внешние стены, и, кроме них, ничего; в том же духе снос замка Медон, церковь фельянтинцев и штурм Бастилии, черный форт перед разрушением – красноречивое, чарующее зрелище: горы разбитых камней, заполнившие крепостной ров и окутанные клубами дыма, – точь-в-точь античные сполии. Новое требует безоговорочного уничтожения старого, говорит картина. С этого момента что ни день исчезают с постаментов памятники, каждую неделю гибнут в плавильных печах легионы статуй. Новый город руин зовется Парижем. Здесь берут штурмом дворцы, сносят крепости, разоряют церкви и извлекают из могил скелеты королевских особ, аббатов и кардиналов, принцев самых благородных кровей, из свинцовых и медных гробов в специально оборудованных литейных спешат сделать ружейные пули; останки же отправляются в ямы, вырытые на скорую руку и присыпанные негашеной известью, которая приглушает трупный запах и ускоряет процесс распада. Со стоической невозмутимостью хрониста Робер живописует панораму методичного и бессмысленного разорения, и кто спрашивает, на чьей он стороне, получает ответ: «На стороне искусства».
Осквернение многовекового мавзолея смотрится на картине Робера настолько буднично, что трудно определить, о гибели ли речь или о сохранении. Еще не успевают высохнуть краски, а художника берут под арест. Как и многих других любимчиков аристократии, его помещают в Сен-Лазар, в бывший лепрозорий, превращенный нынче в тюрьму. Он рисует и там: раздачу молока, игры с мячом на тюремном дворе, предместья Клиши и Ла-Шапель, мерцающие вдали через решетку окна, невозделанные поля вокруг Монмартра – рисует первое время на камнях и на деревянной двери, пока ему не позволяют приобрести холсты и бумагу. Каждый день после обеда он занимается на внутреннем дворе гимнастикой, недалеко от исполинского деревянного распятия, под которым облаченная в черное маркиза молит небеса о милости и о возвращении старого порядка, когда «господин еще был господином, а слуга слугой».
