В один из весенних вечеров 1794 года из коридора на третьем этаже доносится смех. Застолье, как обыкновенно, в полном разгаре, подают щуку и форель, фрукты и вино. От камеры к камере бродит тюремная обезьянка, а пятилетний Эмиль, сынишка одного из заключенных, выгуливает на поводке кролика – всем на потеху. Две арестантки самозабвенно играют на клавесине и арфе, и когда инструменты смолкают, Робер рассказывает, как однажды в молодости, лазая по развалинам Колизея, чуть было не сорвался, а еще, как, собрав всё свое мужество, нанес визит Пиранези. О дозволении мастера у него учиться и рисовать вместе с ним подземные склепы. Об ужасных сценах на вилле Саккетти Робер не упоминает ни словом. На художнике неизменная фиолетовая тога, доходящая до колен, так что о его сложении можно только догадываться. Широкий лоб разрезают две глубокие морщины, а на лице, вообще-то розовом и гладком, редкие оспины. Черные кустистые брови, как и жидкие волосы, покрыты сединой. Если на тюремном дворе затеивается игра в салки, Робер, невзирая на возраст и тучность, почти всегда выходит победителем. Маленькие его глазки по-прежнему горят весельем. Когда он смеется, его мясистая нижняя губа дрожит, а на подбородке показываются две ямочки. Поднимая бокал вина, Робер радостно возглашает, что из всех несчастных затворников Сен-Лазара он самый счастливый. Однако он предпочитает помалкивать, что залогом столь неколебимой его беспечальности является твердая вера в то, что умрет он на гильотине, как и всякий обитатель здешних мест. «Stat sua cuique dies»[3], цитирует он частенько Вергилия и заливается заразительным смехом, – человек, еще не хлебнувший горя, как мог бы иной подумать. Мало кто знал, что дети его умерли, болезни прибрали всех четверых. Он был готов ко всему. Уже нарисована собственноручно могила, построена из остатков хвороста миниатюрная гильотина – не плохо бы понимать механизм, с помощью которого скоро аккуратно отделят от туловища и его, Робера, голову. Каждые пару дней до камеры долетает эхо барабанной дроби, возвещающее о приближении темных подвод, что забирают заключенных и везут их в суд.
Через несколько недель, студеным и солнечным майским утром 1794 года, он топчется в тюремном дворе вместе с другими узниками, когда вдруг выкрикивают его имя. Час пробил, думает он и уже собирается сделать шаг вперед, но в ту же секунду вызывается другой – по воле судьбы его однофамилец – и подставляет свою грудь клинку. Юбер Робер выходит на свободу. Ему суждено прожить еще много лет и скончаться от апоплексического удара в своем ателье на улице Нёв-деЛюксембург. Он упал замертво, так и не выпустив из рук палитру.
Через год после смерти Робера, в июле 1809-го, два архитектора и примкнувший к их компании врач держат путь в забытую богом удушливую долину, неподалеку от Рима. Еще издали лошади начинают проявлять беспокойство и даже под ударами хлыста наотрез отказываются тянуть пролетку до конца заросшей наглухо аллеи, так что путешественникам не остается ничего другого, как пройти последний отрезок дороги пешком; наконец после всех перипетий они приближаются к вилле Саккетти, что у подножия Монте-Марио – того самого холма, где разбивали лагерь все завоеватели Рима, в числе которых – небезызвестный офицер наполеоновской армии; это им в феврале 1797 года был отдан приказ об изъятии всех значимых ценностей и произведений искусства и о транспортировке их в самопровозглашенную страну свободы – Французскую республику и ее столицу, школу Вселенной, – Париж; приказ, развязавший руки комиссарам, которые разграбили папскую сокровищницу, исполосовали в клочья ковры Рафаэля, распилили картины и фрески, отбили у скульптур руки и ноги.
Если отцы шли сюда, чтобы восхищаться, то их дети – грабить всё, что вызывает восхищение. Весь металл, весь мрамор церквей выломан и распродан, могилы святых разорены, золотые реликварии, дароносицы и табернакли пущены с молотка, алтари, не тронутые даже готами, разворочены, с лица города вытравлены инсигнии знати: дуб Делла Ровере, бык Борджиа, шары Медичи, лилии Фарнезе, пчелы Барберини и три черные полосы Саккетти, уцелевшие после дикого разгула только здесь, в Адской долине.
