Мани нарезает сусальное золото мельчайшими кусочками, приклеивает на папирус, наносит свежую краску, снова и снова, пока страница не начинает светится. Наступает утро. Утро сменяет вечер. Проходят дни и недели. Мани не откладывает кисти и пишет, как вращается великое колесо Вселенной, вращается неутомимо, раз за разом вылущивая из мира свет, он пишет, как добросовестно растет и убывает месяц – золоченая чаша на ночном небе, изваянном из сияющего лазурита; в чаше этой собирается свет и очищается от остатков земной грязи, прежде чем выйти на Млечный Путь и возвратиться на сверкающем пароме обратно, избежав круговорота рождений, – лучезарная душа, имеющая полное право не быть.
Под конец он берется за кисть из беличьего волоса и еще раз прорисовывает складки на одеянии посланника, брови Матери жизни, контуры золотистых доспехов прачеловека, козлиные гримасы демонов. Щетину властителя Тьмы и когти на чешуйчатых лапах – даже их он выводит с добросовестностью художника, какой одинаково привязан ко всякому своему творению, и забывает о том, что зло никогда не было добрым, что не имеет оно с добром ничего родственного, не является ни его преемником, ни падшим ангелом, ни мятежным титаном и что нет объяснения его нечестивости. На миниатюре Мани – это чудовище с телом дракона, головой льва, крыльями орла и китовым хвостом, оно само себя пожирает и с начала времен опустошает царство свое – поле сражения, затянутое чадом тлеющего пепла и зараженное гнилостным зловоньем, источаемым падалью, где, куда ни ступи, – повсюду мертвые коряги, исходящие багровой пеной глотки, из которых струится хромовой желтизны дымок. Учение Мани допускает только черное и белое, но книги его ослепительно красочны. Тому, кто ими обладает, не нужны ни храмы, ни церкви. Место приюта, мудрости, молитвы – сами книги: роскошные кодексы во внушительных кожаных переплетах с изящными вставками из тонко отшлифованного панциря черепахи и слоновой кости; другие – в двенадцатую долю листа, удобно ложащиеся в руку, с обложкой, покрытой позолотой и драгоценными камнями; и книги такие крошечные, что их, как амулет, можно спрятать в ладони. Чернила из гранатового сока и ламповой сажи ровно поблескивают на побеленном мелом папирусе, светлом шелке, мягкой коже или на глянцевом пергаменте. Украшены только заглавия, обвиты – до нечитаемости – яркими розетками, в оправе алых карминных точек, это цвет избавления и гибели, цвет великого Огня. Багряное пламя охватит Вселенную и будет полыхать одну тысячу четыреста шестьдесят восемь лет и не успокоится, пока жар не освободит последние частицы Света и не пожрет мироздание. Ярко сияют роскошные образы будущего, той божественной страны Света, расписанной белилами и позолотой, где заново проведена граница между добром и злом, где смяты частицы Мрака, побежденные и разжалованные, – заживо похороненный комок, а частицы Света возвышены, омыты в лунной чаше, очищены вращением небесных светил. Кто хочет, тот уверует. И многие хотят.
У Заратустры несметное множество учеников, у Будды пятеро сподвижников, у Иисуса двенадцать апостолов, всё богатство Мани – семь книг, на разных языках несущих его учение в мир, дабы объединить людей, разъединенных во время строительства башни, и привести к беспримерному в истории человечества расколу – на тех, кто за ним следовал, и тех, кто его проклинал. Его называют Мана, сосуд добра или зла, а еще Манна, хлеб небесный или опиум для блуждающих во тьме, Мани – парящий избавитель и Манес, демон с усохшей ногой, Мани просветленный, который удалился от мира ради того, чтобы его спасти, и Мания – безумец, который ушел, замыслив навести на мир порчу, Мани-утешение, Мани-моровая язва.
Час мученичества близок, и Мани обращается к своим последователям: «Берегите мои книги! И запишите слова истины, что вещал я вам от времени до времени, дабы не были они утрачены».
И вот они пылают. Чистое золото течет из пожирающего их огня. Не вселенский пожар, не объятое пламенем мироздание уничтожает священные тексты манихеев, но костер, разведенный их ненавистниками. Те не терпят прекословий, и кара ждет всякого, кто противится. Ибо где верующие, там и безбожники, где благочестивые, там и еретики, а где истинное учение, там мгновенно распаленная рьяность его сторонников, которые тщатся отделить правильное от ложного так же взыскательно, как отделяет Мани Свет от Мрака. Огонь не слишком-то разборчив, сколько бы ни утверждали, будто добычей его становится только неправедное.
