Люди останавливаются. Трудно сказать почему. Может, хотят перевести дух – из-за жары или из-за кривоватой фигуры Мани, притягательной и одновременно отталкивающей, – такую не каждый день доводится видеть; эта фигура да еще усохшая нога приковывают даже взгляды прохожих. А может, дело в самом послании, в сверкающих лучах которого оттенки размываются и мир начинает делиться на черное и белое: души добрые и заблудшие, материя темная и скверная, человек – сплав того и другого, субстанция, какая жаждет очиститься и получить избавление. Контраст вносит ясность и сулит чистоту, затушевывает истинное лицо мира и вместе с тем рисует яркую картину далекого будущего, которое непременно наступит, явив идеальную модель некогда утраченного порядка. Это благая весть в стране, богатой на благие вести, Евангелие во времена, богатые на евангелия, ответ на многие вопросы. Они читаются на лицах – особенно теперь, когда солнце достигло зенита и близится час полуденного отдыха. И поскольку известно, что в этой стране прислушиваются только к тем, кто умеет речисто рассуждать о рождениях, Мани именно о том и заводит рассказ: Вначале, до становления мира, всё было хорошо. Дул ветер, мягко и благоуханно, свет сиял всеми красками, царили покой и беспечальное довольство. И царством тем правил Бог, Предвечный, добрый Господь, Отец Величия, повелитель Света. Целый век жизнь в этом раю текла спокойно, и никому не мешала приткнувшаяся с юга – куда меньшая, зато бунтливая – страна тьмы, где между князьями отдельных провинций издревле царила вражда. Обе страны существовали друг подле друга вполне мирно; в одной сиял Свет, в другой – бесчинствовала Тьма – всё сообразно предназначению. Пока однажды – никто не скажет точно когда – Тьма не обрушилась на Свет, после чего всё смешалось в бешеной схватке – душа с материей, неравное с неравным, – и началась вторая, средняя эпоха, великая мировая драма, то злополучное Теперь, Здесь и Сейчас, в котором люди оказались пойманы как в ловушке.
Мани говорит на арамейском, мягко и мелодично, как говорят на Востоке, но слова его резки и не терпят возражения: всё в мире, снова и снова повторяет он, есть результат сплетения хорошего и плохого, света и мрака, души и материи – двух сущностей, какие правильнее разделять, как жизнь от смерти. Не следует считать, что в здешнем мире ты дома, дом сей не следует даже строить, как не следует заводить детей, вкушать мясо и предаваться плотским утехам. Все действия надобно ограничить самым необходимым, дабы свести соприкосновение с материальным к минимуму. Возделывая землю, нарезая овощи, срывая фрукты, даже наступая на травинку, мы причиняем боль заключенным в них искоркам света.
Мани делает паузу, вслушивается, пытаясь понять, какое действие возымеют его слова на публику. Искусный оратор знает, когда замолчать.
Скоро он уходит в пустынную степь – искать уединения, поселяется в пещере, издревле облюбованной пророками, садится на левую ногу, а правую, непослушную, что волочится за ним с детства, протягивает вперед, – отныне та служит ему опорой. Мани кладет на ногу кодекс, развязывает тесемки, раскрывает книгу, опускает тростниковое перо на чистый, без вспомогательных линий, лист и записывает несколько строк безупречным, придуманным им самим шрифтом: тонким и изящным, по прошествии тысячи лет невооруженным глазом едва различимым, но под увеличительным стеклом – разборчивым и идеально четким.
Мани переворачивает страницу, кисть касается папируса, он рисует Тьму, кишмя кишащую обитателями, рисует и сотворение мира: как Царь Света снимает с убитых демонов кожу и натягивает ее на небесный свод, как лепит горы из ломких костей, а из увядшей плоти – землю, как создает из высеченных в битве искр солнце и луну, а еще рисует небесного посланника, который приводит в движение мироздание, указывая каждому светилу назначенную орбиту. После Мани открывает новую страницу и рисует – пока еще только в набросках – картину, будоражащую своей правдивостью, на картине – властитель Тьмы, творящий из жалких остатков света человеческую пару, по образу и подобию божественного гонца, он наделяет ее погибельной страстью соединяться и размножаться. Крепко слепляется друг с другом первая пара – две нагие, бледные фигуры, они производят на свет детей, одного за другим, распыляя дарованный им свет на крупицы, всё более мелкие, и отодвигая в неопределенную даль день своего возвращения домой, в Царство Небесное.
