Я возвращаюсь к канаве и иду вдоль ручья, пока тот не исчезает под землей в бетонной трубе. На горизонте наматывают круги ярко-белые пропеллеры ветрогенераторов, эдаких оживших машин. Вспоминаются «лошадиные головы» из детства – черные скважинные насосы-качалки, как били они по недрам земли и как становилось не по себе от их стоических ударов. Здешний ландшафт сформировался в эпоху последнего оледенения, долина Рикка – конечная котловина среди морейного рельефа, отмеченного мягкими возвышенностями и могучими круглыми валунами, гладко отшлифованными во время стока ледниковых вод, когда по краям гляциальных полей и впадин перемещались обломки горных пород. В более глубоких слоях залегают запасы нефти и соли.
В нескольких сотнях метров к юго-западу серые стволы корявых берез выдают присутствие воды. Шагаю напрямик через поле, пока не упираюсь в русло, уже заметно раздавшееся. Между ним и пашней вьется узкая межа, шириной не больше двух метров. Местами в зеленом ковре зияют проплешины. Влажно поблескивает торфянистая почва. Тут явно поработали кабаны. Полевой жаворонок взмывает ввысь и заливается трелью, захлебываясь, спешит известить о приближении весны, которая кажется неправдоподобно далекой. Вода впервые подает голос. Тихо журча, бежит к лесу и теряется в кустах орешника. Я ныряю в укромную тишину его дебрей. Земля здесь пепельного цвета – еще не избавилась от фрахта пожухлой прошлогодней листвы, до которой не добраться назойливому восточному ветру. Подлесок землисто-серый, зелен только звездчатый мох, точно петрушка. Весенники выпрямились, растопырили листья – уже готовы зацвести ярко-желточными цветками. Когда деревья начинают редеть, посреди веток и сучьев, еловых шишек и поблескивающего иссиня-черного помета дикого зверья я натыкаюсь на рога, сброшенные оленем. Увесистое темно-коричневое образование. Штудирую потрескавшуюся кожистую поверхность: зернистые выпуклости и гладкие кончики – на ощупь даже приятно. На утолщенной розетке, когда-то покрывавшей вершину костяного пенька, видны шерстинки того, кто избавился от своей ноши, судя по всему, еще совсем недавно. Шершавая костная ткань цвета алебастра на месте предполагаемого слома остра, как кораллы. Чтобы сбросить рога, нужна немалая сила. Кора на окрестных елях изрезана рубцами. Мутно-молочная смола выпучилась из ран, будто запекшаяся кровь. То тут, то там стволы подчистую обглоданы голодными оленями.
Порыв ветра гладит кроны деревьев, небо светлеет, и в стене облаков мельком показывается бледный солнечный диск. Он не отбрасывает тени, но в воздухе сразу начинается волнение, гомон птиц всё громче и громче: здесь и механический стрекот сорок, и неустанная песнь зябликов, и треск черных дроздов, и заунывные распевы малиновки.
Когда я выхожу из леса, в воздух взмывает черная ворона, скользит над полем, окропленным зеленью озимого ячменя, и время от времени, не прерывая хриплого крика, отдается свободному падению. Пейзаж как будто изменился, стал спокойнее, упорядоченнее. Глинистая тропинка, усеянная по обочинам еще голым ивняком, прямой струной бежит вдоль русла до соседнего поселения. В воде валяются бутылки из-под шнапса ныне несуществующих брендов. По левую руку склоняются охапками красно-серые прутья пожолклой ежевики. В сквозистых зарослях висят птичьи гнезда. Под кустом боярышника разбросаны дюжины белесых, как известняк, раздробленных улиток, тут же камни, на которых дрозды выклевывали из раковин мякоть. Слякотное месиво, изрезанное колесами трактора, размякшее от дождя и талого снега, чмокает в такт каждому моему шагу. Лужи напитаны местными красками. Вне конкуренции умбра, которой отливает волглая глина и болотная муть – вощеное созвучие, почти без контраста. Только подернутые молодой зеленью ветви ракиты потряхивают на морозном воздухе серебристыми, едва народившимися сережками. Их шелковый пушок только-только вылущился из клейкой капсулы.
Впереди населенный пункт, на подходе к указателю – водная развилка. Из двух путей выбираю самый неприметный, вдоль межи, сокрытой на неприветливой глубине, усеянной ломкой ивой. Деревья торчат торчком – неотесанные существа карстовых мастей, пришвартовавшиеся к подмытому скату: сбритая крона, уродливые ветви, внутренности изъедены временем и изрыгают только гнилую древесину.
