Вскоре тропа упирается в очередную речушку – ее-то я и искала, судя по названию на карте. Она не петляет, нацелена прямиком на восток, отстраняясь от всего, что вокруг, образует естественную границу между двумя выгонами, обведенными ивовой изгородью. На скудном берегу никнет прядями отяжелевшая от дождя осока. Вода беззвучно следует своему курсу, когда-то намеченному на чертежной доске, питает всё новые и новые каналы, ветвящиеся к югу и к северу. Окрест застывшие просторы. Свободных мест нет: куда ни глянь – повсюду пашни и луга, вот только скот, для которого они предназначены, еще топчется в хлеву. Один лишь ветер лютует, не дает дышать, противится моему шагу, хочет взять нахрапом. На небе сгущаются мускулистые тучи. Из неопределенного далека слышен гул машин.
Проходит некоторое время, прежде чем взгляд снова цепляется, на этот раз за заросли кизила и терновника, огораживающие угодья, – надежная защита от сурового северо-восточного ветра. Стайка серо-коричневых птах – не крупнее дроздов – свищет над пашней, то и дело приземляясь передохнуть, но при малейших признаках тревоги снова взмывая вверх. Это дрозды-рябинники, отмеченные серыми пятнышками и улетающие на зимовку в Средиземноморье, – непременный ингредиент старинных поваренных книг. Тут же рассекают овсянки, разбавляя воздух пунктирной дроковой желтизной. Ров незаметно полнеет, русло становится шире, уровень воды поднимается, речка, ершась, минует перекрытия механической запруды.
Когда я наконец подхожу к дороге, вставшей у воды на пути, оловянная гладь асфальта кажется потусторонней. Мимо шмыгают автомобили. На севере тянется частокол тополей, в брешах мерцают серобетонные сараи, гнойно-зеленого цвета зернохранилища и белесая пирамида из рулонов сена, обернутых целлофаном. Где-то тарахтит сельхозтехника. Над топью пожелтевших пастбищных угодий беззвучно мельтешат одинокие снежинки.
В прибрежной траве нахожу речную беззубку с коричневыми прожилками размером с куриное яйцо. Изнутри так и сверкает перламутром. Неподалеку клюют воду кряквы, когда я подступаю ближе, отлетают, грубо квохтая и хлопая крыльями, приземляются на ближайшем поле под паром – пугливые, не в пример городским собратьям. Апельсиновыми красками светятся их лапки, на фоне серых угодий головы селезней мерцают павлиновой голубизной. После монохромии последних часов такая пестрота кажется почти экзотической.
Наконец достигаю цели, намеченной для первого этапа. Деревушка называется Вюст-Эльдена: отреставрированная усадьба и ниточка крестьянских домов из коричневого кирпича – всё, что в ней есть. За исключением заброшенной пожарной части и нескольких развалюх-сараев, везде, похоже, водятся люди: окна занавешены, возле ворот машины, вдоль изгородей семенящие куры. Безалаберщина во всем. Название местечка – пустой звук. А ведь восходит оно к цистерцианскому монастырю, основанному в устье Рикка в незапамятные времена, здесь – колыбель Грайфсвальда, которая после Тридцатилетней войны превратилась в руины.
Мобильный снова ловит сигнал. Набираю номер; едва на горизонте замаячило такси, начинает валить снег, настоящий – крупными густыми хлопьями.
Три недели спустя мир делится на
