Высокое небо подернуто мягкими перистыми облаками, рассеченными потухающими бороздами конденсата, оставленного самолетами. Серо-зеленый лес обозначает восточную границу горизонта. На юге пейзаж распадается: рассеянные как попало поселения, одиноко стоящие деревья и впадины, еще с ледниковых времен. С севера бороздит землю трактор, на хвосте у него висят клубы пыли. На ближайшей пашне пробиваются синеватые ростки зерновых. В воздухе тяжелый запах навоза.
По краям межи цветут пышным цветом хромово-желтые чистяки, одуванчики и калужница с восковыми листочками в виде сердечка. Тут же порхает рыжевато-коричневая крапивница. Жужжит шмель – ищет пищу. Горделивые стебли яснотки тянутся к небу. За пурпурными лепестками не видать ни пестиков, ни тычинок.
Слева на едва приметной возвышенности лесок – укрепился за закаленными на ветру соснами и насыпью из покрытых мхом валунов. Перед валунами, на увенчанных коронами стеблях, коричневеет колония спороносных колосков – по виду вылитые сморчки. Это молодой хвощ, пережиток давно ушедших времен, заклятый враг земледельцев. А посреди дороги в бледно-фиолетовом великолепии вольготничает крохотная зубянка. Высоко в небесах, на этот раз кристально чистых, кружат коршуны, то поднимаясь, то падая, берут обратный курс и, покачиваясь, продолжают наблюдение. Ландшафт окрашивается пепельным светом. Земля будто дышит: медленно, едва заметно. Под зеркальной поверхностью воды колышется, омываемый неслышным течением, курчавый рдест. Вдруг из болота стреляет в воздух цапля, перья – цвета серого шифера. С крыльев крапают жемчужные капли воды. Сделав большой крюк, птица неуклюже поднимается и, втянув плоскую голову, летит в сторону моря. Снова наступает воскресная тишина. Дорога вторит извилистым изгибам реки, неспешное течение которой неприметно берет под уклон. В конце концов вода собирается в резервуаре водоподъемной установки, перед закрытым деревянным шлюзом. Недвижна зеленовато-пугающая хлябь под пленкой из полусгнившего тростника и ряски. Предупреждающий знак: купаться и заходить на станцию запрещено. Узкие железные мостки ведут на другой берег, отсюда река уже походит на реку, широкая и чистая, дальше открытая равнина и нежно-зеленая рябь холмов, за которыми простираются новые леса.
В сочной траве сидит жаба обыкновенная. Миниатюрный палец ее правой лапки покоится на былинке. Застывшие медно-красные глаза под тяжелыми полузакрытыми веками смотрят в пустоту, пульсирует только морщинистое тельце, коричневое, как агат. Покрытое бородавками и песчинками.
Откуда ни возьмись появляются люди. На квадроцикле несется паренек. За ним с истошным лаем бежит спаниель. Взрослые тянут малыша по бездорожью, проходят мимо, не поздоровавшись. Я останавливаюсь, пытаюсь свериться с картой. Воздух свеж и прозрачен, кажется, можно распробовать весну на вкус. На карте ни прибрежной тропы, ни места, где она ныряет в лес. Все пути только в глубине чащи.
Ныряю в ивовую прореху, чтобы следовать течению и дальше, но после изгиба русла начинается черное сырое болото. Насыщенная влагой почва с хлюпаньем противится каждому шагу. Под ногами мягчеет, я всё глубже утопаю в вязкой голой земле. В низинах мелькают черные бездонные промоины. Уже понятно – дальше хода нет и надо возвращаться. Продираюсь неуклюже через пойменный лес, будто нарисованный светло-зелеными мазками, отвожу в сторону молодые ветви, расчищая дорогу, пока наконец, глубоко к югу, скрытая листвой земля не начинает твердеть. Под поблекшим ковром из листьев пробивается истосковавшаяся по свету ветреница, кажет белые головки из холодной лесной почвы. Высоко в кронах деревьев стучит дятел. Приглушенный свет падает на тонкие побеги лесного орешника, на молодые буки и щуплые березы. Вскоре пружинящую землю, усеянную чешуйчатыми шишками и пожелтевшей хвоей, застилают тени взрослых елей, но как только их сменяют дубы и буки, снова светлеет.
Повсюду следы зверей – куда ни ступи: разрытая кабанами красноватая труха, черная дыра лисьей или барсучьей норы под корнями, на голой палке иероглифическое письмо личинок жуков-короедов, и под занавес – пронзительный голосок снегиря. Много раз отвечаю на его веселый односложный призыв. А когда ложусь на мягкую травку в пятнистой полутени сосен, певец, осмелев, выходит из укрытия и усаживается прямо надо мной. Грудка светится киноварью. Я снова откликаюсь, наша перекличка продолжается довольно долго, но тут мой напарник с энтузиазмом затягивает новую песню – пять куплетов, никогда прежде не слышанных, – и на этот раз я пасую.
Закрываю глаза, на пылающих красным веках снова отражается плетение ветвей. Издалека доносятся истошные крики ястребов.
