Всё это на другом берегу, и оттого кажется бесконечно далекой даже кучка людей, хотя нас разделяет только река. Скрестив на груди руки, они стоят возле трактора с огромной цистерной для воды. С ними сенбернар: трется о ноги, осматривает утопленный в воде красный шланг, подбегает к небольшой насосной станции, раскрашенной в сине-белую полоску, и лает в мою сторону. Что они делают? Набирают ли воду или спускают что-то в Рикк? На протяжении десятилетий люди прокладывали всё новые и новые каналы, осушали болота, выводили оттуда грунтовые воды, превращая убогие земли в пахотные угодья. И в самом деле – скоро я вижу еще один рукав, который терялся на опушке леса, в колючих зарослях. Среди мелкого кустарника взбухает пузырями черная жижа. Сквозь кроны сочится скудный свет. Тишина исключительная, не слышно ни одной птицы. Но вот опять начинает светлеть – это просека, которую прорубили для высоковольтки. Пышет силой метровой высоты рейнутрия: листья большие, овальные, стебли гибкие, похожие на бамбук. Иду дальше и при первой возможности выбираюсь из чащи.
На опушке красуются в жужжащем кольце мириады цветков боярышника, а посреди поляны, пегой от цветущего белого клевера, торчат ваточник и ятрышник с пурпурными шлемовидными соцветиями и широкими, в красно-коричневую крапинку листьями. И тут вдруг, в просвете между прибрежным кустарником и далеким склоном, мелькает Грайфсвальдский собор, а перед ним – краснокирпичная башня Святого Иакова.
Вдоль русла бежит едва приметная тропинка. Теперь оно огорожено насыпью уже с обеих сторон. За соломенными палисадами тянутся к небу исполненные грации и сверкающие белизной березы, выпрастывают свежие листочки, которые трепещут словно игрушечные вымпелы. Впереди покачивает обтрепанными метелками тростник. Овсянки снова и снова заводят свою монотонную песню, заливается трелью зяблик. Вскоре на другом берегу показывается еще одна насосная станция, но более скромных размеров. С фасада кричат граффити. Какая-то женщина закидывает в воду удочку. Подле нее два крупных коричневых пса. Пройдя еще немного, натыкаюсь на широкую бронзовую кость, торчащую из кучки засохшей земли, что осталась после кротовьих трудов. Похоже на бедро коровы. В гуще шалфея мерцают желтовато-зеленые пушистые кисточки цветков. Рикка больше не видно – безнадежно затянут валежником и тростником. Потрескивает камыш. Стрелки мельтешат в ветвях или сидят, облепив стебли мятлика, рисунок на задней части их перламутрового стрекозиного брюшка отдаленно напоминает подкову.
Улавливаю неясный звук – эдакий металлический треск, не оставляющий после себя даже эха, вскоре он повторяется. Дальше за склоном – просторы для гольфа со свежеподстриженными лужайками и искусственными холмами, вплотную примыкающими к объездной дороге на насыпи. Человечки в светлых кепках запускают в воздух мячи, пока с моей стороны в густых зарослях заливается соловей обыкновенный, трель его позабористее, чем у западного сородича, – и, надо сказать, не менее виртуозная.
Где только что были кусты, теперь стелется ковром белокопытник. Его крупные, как у ревеня, листья изглоданы улитками. Тропинка ведет через топкий ивняк, под шоссе, а дальше забирает кверху на пешеходный мост. Ухватившись за парапет, смотрю на спокойные коричневатые воды шириной в три-четыре метра, которые только теперь, на границе города, удостоены названия – Рикк. Вдоль берегов плавают белые кувшинки.
Неожиданно небо проясняется, и затылок обжигает солнце. Я выбираю песчанистую дорогу, идущую по гребню невысокой насыпи вдоль южного берега. За лютиковым лугом начинается городское кладбище. На другой стороне тянутся рядком семейные коттеджи. На карте поселение не обозначено. Наверное, дома построены недавно. В ветвях боярышника, опоясанных торицей, поблескивает красновато-ржавое пятнышко. Это самец коноплянки, тут же рядышком, на расстоянии ладони – крупнее и бесцветнее – его спутница. Рассмотреть забавную парочку внимательно не успеваю, оба юркают вниз. Скоро Рикк снова прячется в зарослях тростника, и только синий железнодорожный мост вдали выдает направление русла.
