(
«Письма»
Более того, наш Павел, вызванный как свидетель против Сестия, заявил о своём намерении привлечь Ватиния к суду, если Макр Лициний замедлит с этим, а Макр поднялся со скамьи защитников Сестия и подтвердил, что за ним дело не станет. Что еще нужно? Ватиний, человек своевольный и дерзкий, ушёл смущённым и угнетённым.
Записываю в доход, что меня не переносит человек, более зачумлённый, нежели его родина, и считаю, что он уже тогда был приговорён гиппонактовым объявлением Кальва Лициния. (Здесь Цицерон намекает на стихи Кальва против музыканта Тигеллия, фаворита Цезаря. –
Теперь перехожу к письму, на которое, хотя оно и написано красноречиво и приятно, у меня нет оснований отвечать многословно. Во-первых, я послал то письмо Кальву, полагая, что оно распространится не больше, чем это, которое ты теперь читаешь. Ведь то, что, по моему мнению, прочтут одни только те, кому я посылаю, я пишу в одном духе; то, что прочтут многие, – в другом. Затем я превознёс его дарование большими похвалами, нежели это, по твоему мнению, можно было сделать искренно. Во-первых, потому что я считал так: он остро переживал, он держался какого-то рода; при этом, сделав ошибку в суждении, в котором он был силён, он всё же добивался того, что он доказывал; у него было обширное и глубокое образование, не было силы; на неё я и советовал ему обратить внимание. Ведь при воодушевлении и побуждении оказывает величайшее действие, если ты похвалишь того, кого ты убеждаешь. Вот моё суждение о Кальве и моё намерение – намерение, заключавшееся в том, что я похвалил ради того, чтобы убедить; суждение – что я очень высоко оценил его дарование.
(
«Брут»
«…Однако я думаю, что сперва следует упомянуть о тех двух молодых людях, которые стяжали бы великую славу в красноречии, если бы прожили дольше». – «Насколько я понимаю, ты говоришь о Гае Курионе и Лицинии Кальве?» – заметил Брут.
Но давайте вернёмся к Кальву, как мы собирались. Этот оратор, более образованный и начитанный, чем Курион, имел и стиль более изысканный и заботливо отделанный; владел он им умно и со вкусом, однако был к себе слишком строг, всегда следил за собой, опасаясь малейшей погрешности, и этим сам лишал себя сочности и силы. Поэтому речь его, ослабленная такой чрезмерной щепетильностью, была ясна учёным и внимательным людям, но она не доходила до слушателей и до судей, для которых, собственно, и существует красноречие. – «Слава истинного аттического оратора – вот к чему стремился наш Кальв», – сказал тогда Брут. – «Отсюда и эта намеренная его скудость выражения». – «Да, он сам так говорил», – согласился я. – «Но он и сам заблуждался и других вводил в заблуждение».
(
«Сатиры»
(
«Контроверсии»
…также как [термин] «декламация» нельзя найти ни у одного прежнего автора до Цицерона и Кальва. Кальв отличает декламацию от речи, говоря, что сейчас он неплохо «декламирует», а «говорит» хорошо. Первое он считает подходящим для домашнего упражнения, а второе – для настоящего судебного процесса.
