Бригада из местных жителей, вооруженных топорами, пилами, кирками, ломами и лопатами сначала построила защитный навес впритык к холму и с наклоненной от него крышей, чтобы скинутые со стен камни или выстрелянные ядра рикошетили, после чего принялись пробивать штольню, уходящую вверх, под замок. Так она будет длиннее, зато помешать нам труднее. Делали ее такой ширины, чтобы можно было пройти с бочонком пороха, и высотой в рост выше среднего казака на замах кирки. Без креплений, потому что песчаник достаточно крепок, не должен просесть. В штольне работали при свете масляных светильников. Один шахтер откалывал камень, второй лопатой нагружал в корзину, третий вытаскивал наружу. Работали круглосуточно. У меня было шесть бригад, которые менял в забое через час, чтобы производительность была выше, но все равно выходили оттуда очумевшими, особенно, когда углубились метров на двадцать и начали вырубать боковую камеру. Не привыкли они работать в темноте и в узком и низком пространстве. Я провел детство в подвале под домом, большом, с разветвленными ходами, поэтому не боюсь темноты, замкнутого пространства, узких проходов и лазов. Мы в подвале прятались от разных опасностей, в первую очередь от взрослых, включая родителей. В подвале было несколько мест, где взрослый просто не протиснется. Да и ориентировались мы там лучше, потому что носились по всему подвалу, а не только до своего угольного сарая и обратно. Хотя до сих пор иногда мне снятся кошмары, что с трудом перемещаюсь по узкому лазу, оказываюсь в тупике и понимаю, что ни развернуться, ни выбраться ногами вперед не смогу. Становится так страшно, что просыпаюсь с мокрым от пота лбом.
Через двое с половиной суток была готова камера на десять небольших бочонков пороха. Я не был уверен, что она находится точно под стеной, поэтому зарядил больше пороха, чем по моим подсчетам надо было. С подсчетами тоже не все ясно, потому что никогда раньше ни сам не взрывал песчаник, ни видел, как и сколько для него закладывают другие. Выход из камеры частично засыпали, чтобы увеличить мощность взрыва. Запальный шнур я изготовил сам, пропитав его селитрой. Длиной он был метров пять. Один конец засунул в отрытую бочку с порохом. Делал это в полнейшей темноте, чтобы масляный светильник случайно не воспламенил порох. Хотя могила получилась бы славная. Знал, что гореть шнур будет долго, но, как только поджег его, побежал к выходу из штольни.
Наблюдал за результатом с дистанции метров двести. Рядом со мной стояли кошевой атаман, судья, есаул и несколько куренных атаманов. Позади нас толпились казаки, готовые сразу кинуться на штурм. Защитники замка поняли, что сейчас произойдет, и их словно сдуло с этой куртины, перебрались в угловые башни. Мне показалось, что им не менее интересно, как оно бабахнет. Наверняка многие из них, если не все, никогда не видели, как миной разрушают стену.
Время шло, а взрыва всё не было. Казаки начали переговариваться. Сперва шепотом, точно звуки их голосов могли спугнуть взрыв, потом все громче. Обсуждались два варианта: специально я загубил дело или случайно так получилось? Петр Сагайдачный тоже поглядывал на меня подозрительно.
— Длинным сделал запальный шнур, чтобы не повторить судьбу предшественников, — сказал я в оправдание.
Кошевой атаман кивнул, но подозрительность не исчезла.
И в этот момент рвануло. Земля под ногами качнулась так, что я чуть не вскрикнул от удивления и испуга, а затем прогрохотало так, что у меня еще несколько минут в ушах стоял звон, я ничего не слышал. Собирался держать рот открытым во время взрыва, но ожидание оказалась таким продолжительным, что позабыл об этом. Выше входа в штольню, но, вроде бы, не над камерой, почва вскинулась вверх, намного выше куртины и даже башен. Казалось, коричневые обломки камня выпадают из светло-коричневой пыли, которое зависло на месте, не увеличиваясь и вроде бы не уменьшаясь. Из штольни со скоростью ядер, выстрелянных из пушки, тоже вылетели камни и густое облако светло-коричневой пыли, которая надолго зависла в воздухе. Сквозь эти облака не было видно, что стало с куртиной. Через несколько минут и как-то вдруг, за несколько секунд, пыль осела на взрыхленную почву, которая парила, как горячая пшенная каша. Куртина продолжала стоять, только покрылась паутиной трещин разной ширины и длины. Я уже было решил, что подрыв не удался, когда заметил, что трещины расширяются. В районе штольни верхняя часть куртины начала клониться вперед.
— Падает, твою мать, падает, — будто сквозь вату услышал я голос судьи.
Наверняка Онуфрий Секира орал во всю глотку, но мне слышалась очень тихая и вроде бы спокойная речь.
