– Не очень, – буркнул Костя, чувствуя, что краснеет, и радуясь темноте. На всякий случай он отступил на полшага от фонаря.
Она молчала. Он поднял глаза. Она смотрела прямо на него и даже в тусклом фонарном свете, придающем всему вокруг унылый желтый оттенок, было видно, что и она покраснела, да так, как Костя никогда прежде не видел. И тогда он решился, сделал полшага вперед, вернувшись под фонарь, взял ее за руку и сказал:
– Я видел фотографию у тебя на столе.
– У тебя день рождения в воскресенье, – помолчав, заметила она.
– Да.
– Я приду. У меня есть для тебя подарок, – пообещала она, протягивая на прощание руку.
Он взял руку, медленно расстегнул пуговицы кожаной перчатки и поцеловал узкое холодное запястье, потом отпустил.
День рождения они праздновали втроем: он, Ася и мать. Не было отца, не было одноклассников, не было шикарного торта, даже привычного множества подарков не было, мать с виноватой улыбкой вручила ему томик истории архитектуры, и все равно это был лучший день рождения в его жизни. Мать пожарила картошку, запекла курицу, достала бутылку массандровского вина, оставшуюся с прежних счастливых времен, налила им, как взрослым, по полному бокалу, сказала:
– Я иногда думаю, что жизнь похожа на бесконечный поезд, в котором у каждого есть свой вагон. Тот вагон, в котором ему лучше всего, интересней всего, удобней всего ехать. Иногда человек сразу попадает в свой вагон, иногда полжизни уходит на то, чтобы его найти. Бывает, что люди так и едут всю жизнь в чужом вагоне, кто из лени, кто из-за страха, а кто-то просто не знает, как найти свой. Шестнадцать лет – это тот возраст, когда начинают искать свой вагон и своих попутчиков. Я желаю вам, тебе, Костя, и тебе, Ася, найти. Найти и сохранить. – Голос у нее пресекся, она подняла бокал, выпила медленными глотками гранатовую тягучую жидкость, улыбнулась, пригласила: – Ну что же вы, пейте, это хорошее вино, папа выбирал.
Костя сделал глоток. Дешевые портвейны, что распивали они с ребятами на вечеринках, не имели вкуса, их пили для веселья, для настроения, для свободы. У родительских вин всегда был вкус, у вина в бокале – бархатный пряный вкус кофе и вишни. Он допил бокал, поставил на стол.
– Жаль, что музыки нет, – сказала мать.
– Давай взломаем пломбу, – легко предложил Костя.
– Не стоит, – засмеялась мать. – Лучше поешь.
– Наталья Николаевна, расскажите, как вам было шестнадцать, – неожиданно попросила Ася.
Мать вздохнула, Костя был уверен, что она откажется, о прошлом мать вспоминать не любила, говорила о нем редко и коротко. Но она вдруг заговорила, медленно и негромко, словно боясь спугнуть кого-то:
– Когда мне было шестнадцать лет, я была гимназисткой выпускного класса. Мы с подругой пошли кататься на гигантских шагах в Александр… в Ленинском парке. Очень нам нравилось тогда. И только мы разогнались, подруге показалось, что она увидела в толпе нашу классную даму. А гимназисткам ходить в парк запрещали. Подруга испугалась, рванулась вниз, спрыгнула и побежала, а петлю со страха снять забыла, веревка захлестнулась вокруг столба. И меня закрутило. Лечу я вокруг столба, веревка на него наматывается, и я понимаю, что вот-вот со страшной силой влечу в этот столб и разобьюсь, может быть, насмерть. И все вокруг это понимают, кричат, визжат. И тут кто-то хватает меня за ноги, повисает на них и останавливает вращение. Какой-то студент шел мимо, сообразил, изловчился, подпрыгнул и удержал меня. – Она замолчала, улыбаясь тому давнему, прошлому, потом посмотрела на Костю и сказала: – Так мы познакомились с твоим отцом.
– И вы сразу в него влюбились? – спросила Ася.
– А ты бы не влюбилась? – все еще улыбаясь, поинтересовалась мать. – В отважного рыцаря, спасшего тебе жизнь.
– И он оказался из вашего вагона?
– Да, – медленно проговорила мать. – Мне очень повезло. Он оказался из моего вагона. – Улыбка ее погасла, она встала, сказала: – Сложите посуду в раковину, пожалуйста, я потом помою, – и вышла из кухни.
– Давай помоем сами, – предложила Ася. – Она же все приготовила, устала.
– Может, потом? Давай лучше ко мне пойдем.
– Нет, – рассердилась она, – сейчас. Включи колонку и дай мне фартук.
Он включил колонку, снял с крючка фартук, подошел к ней, надел на шею верхнюю лямку. Завязав ей фартук на спине, он так и остался стоять, сомкнув руки на ее талии.
– Я еще не подарила тебе подарок, – прошептала она.
– Так подари, – не отпуская ее, сказал Костя.
Она высвободилась, сбегала в коридор, вернулась, зажимая что-то в кулаке, велела:
– Закрой глаза.
Он послушно закрыл и почувствовал, как она надевает что-то ему на шею.
– Можно открывать.
Он открыл глаза, посмотрел вниз. Крошечная, в половину спичечного коробка, кожаная книжечка висела у него на шее, на тонком кожаном шнурке, с одной стороны прошитая толстой кожаной ниткой, с другой – закрытая на изящную миниатюрную защелку. На обложке была вытиснена большая золотая буква «К». Он попытался открыть защелку, но Ася накрыла его руку своей:
– Не сейчас, когда я уйду.
– Где ты это взяла? – спросил Костя.
– Сделала.