– Сама? – наклонившись к ней близко-близко, спросил он.
– Сама, – закрывая глаза, сказала она.
Поздно вечером, когда она ушла, Костя плюхнулся на кровать и долго лежал, ни о чем не думая, просто сохраняя, удерживая в себе удивительное ощущение цельности и покоя. Потом вспомнил о книжечке, осторожно раскрыл замочек. В книжке был только один лист, сделанный из толстой тисненой бумаги, вроде той, на которой мать рисовала свои миниатюры. На нем была нарисована большая красная буква «А», так же изукрашенная причудливым орнаментом, как и буква «К» на обложке. Он засмеялся, поцеловал букву и провалился в сон.
– Скоро к нам подселят соседей, – сказала мать за завтраком неделю спустя. – Тетя Паша мне сегодня намекнула.
– Что? – переспросил Костя, занятый размышлениями, как бы им с Асей ускользнуть сегодня от Анны Ивановны и куда бы им пойти.
– Нам подселяют соседей, – терпеливо повторила мать.
– Каких соседей?
– Тетя Паша не знает. Просто сказала, что скоро уже вселение. – Не дождавшись ответа, она добавила: – Но есть и хорошая новость. Я нашла работу. В Леншвейпромсоюзе. Начинаю завтра.
– Что делать будешь?
– Рисовать каталоги коллекций.
Помолчали.
– Ты никогда не спрашиваешь о папе, – осторожно заметила мать.
– Если будут новости, ты сама мне скажешь, – отрезал Костя, вставая. – Пока, я побежал.
– Во сколько сегодня вернешься? – спросила мать.
– А что?
– Нужно поговорить. Пока в квартире нет чужих ушей, – сказала она серьезно.
Костя поморщился, пообещал неохотно:
– Ладно, приду пораньше.
По дороге в школу он думал об отце. Каждое утро, видя печать на дверях гостиной, он вспоминал о нем и каждое утро удивлялся, как мало по нему скучает. Виновен был отец или невиновен, без него жилось проще, легче, свободней. Стыдно было в этом признаваться, даже самому себе, и он стал думать об Асе.
Ей нельзя было звонить, родители не звали ее к телефону, да и говорить из автомата Костя не любил, ему всегда казалось, что вся улица его слышит и слушает. Встречаться тоже стало трудно – после уроков Анна Ивановна почти каждый день ждала ее у школы под всякими надуманными предлогами, а если Ася шла к подружке, она звонила подружке и требовала Асю к телефону. Так что виделись они большей частью по утрам, он поджидал ее в арке соседнего дома, куда не достигали бдительные родительские взгляды. Удивительно было, что Ася терпела молча, не возмущалась, не жаловалась.
– Это из-за меня такая слежка? – как-то спросил он.
– Да нет, – помедлив, сказала она. – Тут много было всякого.
– Какого всякого?
– Какая разница. Говорю же тебе – было. Прошло.
Он не стал настаивать.
Зато у них появился свой почтовый ящик – широкий металлический карниз подвального окна в угловом доме. Туда Костя и сложил, сделав вид, что завязывает шнурок, короткую записку: «Сегодня не смогу, должен быть дома с матерью». По дороге в школу она подберет.
После уроков их повели на митинг, посвященный дню рождения Ленина, а после митинга – на встречу со старым большевиком. Большевик Косте понравился, он не обвинял их в том, что слишком хорошо живут, не говорил «вот я в ваши годы», а просто рассказал, как тридцать лет назад тайком ввозил в страну «Искру» и как помогали ему в этом разные люди, и даже немецкие коммунисты. Большевик рассказывал, Костя слушал, пока не поймал себя на мысли, что, в сущности, этот пожилой покашливающий человек с седыми усами щеточкой делал ровно то, в чем обвиняли Костиного отца: используя знакомых в другой стране, боролся с властью в своей собственной. Мысль была настолько странная и неприятная, что он не стал ее додумывать, и слушать тоже перестал, а начал вместо этого вспоминать последнюю встречу с Асей, когда она впервые сама по-настоящему, по-взрослому, поцеловала его.
Домой он вернулся уже в сумерках. Мать открыла быстро, словно ждала у двери. С первого взгляда он понял, что она расстроена, поэтому даже в комнату заходить не стал, помыл руки, сел за стол, посмотрел на мать выжидающе.
Она налила супу себе и ему, нарезала хлеб, привычно красиво накрыла на стол, потом села напротив него, и он увидел, что она с трудом сдерживает слезы. В последний месяц она часто плакала, но обычно по ночам, когда думала, что он не слышит. Днем она сдерживалась, и если не могла сдержаться, то…
– Что случилось? – спросил он резко, резче, чем хотел.
– Отца исключили из академии, – сказала она. – Лишили звания члена-корреспондента.
– Ну и что, – не понял Костя. – Какая ему теперь разница?
– Все его друзья проголосовали за.
– А Борис Иосифович? – после долгой паузы спросил Костя.
– Воздержался.
В молчании они доели суп, мать все-таки не заплакала, перетерпела, подала ему пюре с битками, себе налила чаю, закуталась поплотнее в шаль, сказала голосом уже почти спокойным, почти обычным:
– Я хотела поговорить с тобой, это важно. Дело в том, что есть… некоторые вещи… Если меня заберут… пожалуйста, не перебивай, я тоже надеюсь, что нет, но никто не может знать наверняка. И если меня арестуют… есть вещи, которые ты должен узнать. Только, пожалуйста, дослушай до конца, хорошо?