В горле пересохло, ужасно хотелось пить. Он прислушался: в коридоре было тихо, мать перестала возиться с сундуком. Он встал, приоткрыл дверь, посмотрел в щелку. Сундук по-прежнему стоял на боку, мать сидела рядом на полу, перебирала старые фотографии. Почувствовав Костин взгляд, она подняла глаза, сказала тихо:
– Я не видела их много лет.
Не отвечая, он прошел на кухню, выпил подряд три стакана воды. Раздражение на мать не проходило. Зачем она рассказала ему, зачем впутала в это все? Чтобы он почувствовал себя чужим в своей стране? Чтобы пожалел отца? А может, она тоже шпионка и хочет втянуть его в эту сеть? Но какой из него шпион? Что он знает? Он потряс головой, прогоняя дурацкие мысли, вышел в коридор. Мать привинчивала к сундуку скобу. Услышав его шаги, она отложила отвертку, повернулась к нему:
– Я могу ответить на твой вопрос, если ты готов меня выслушать.
– Ну? – грубо сказал Костя.
– Ты помнишь мою девичью фамилию?
– Ну, Завалишина.
– Да. Это очень старая фамилия. Декабрист Завалишин был моим – и твоим – дальним родственником.
– И что?
– Семь поколений Завалишиных служили во флоте, защищая свое Отечество. Ты думаешь, этого нужно стыдиться?
– Все равно они эксплуататоры. Дворяне.
– Да, дворяне. Но больница в фамильном имении была построена на их деньги. И библиотека. И ветлечебница.
– Тебя послушать, так дворяне вообще не эксплуататоры.
– Дворяне бывают разные. И крестьяне бывают разные. И профессора. И инженеры. И рабочие. Не может быть, чтобы человек был хорош или плох только в силу своего происхождения.
– Я не хочу больше тебя слушать! – крикнул Костя. – Ты… ты… ты просто контрреволюционер.
– Нет, – устало возразила мать. – Я всего лишь человек, который видит то, что принято не замечать. И есть еще многое, о чем я должна тебе рассказать. Но если ты не готов больше слушать, давай отложим этот разговор. Только помоги мне поставить сундук на место, пожалуйста. Если захочешь на меня донести, ты знаешь, где хранятся мои секреты. А сундук мешает ходить.
Костя глянул на нее исподлобья. Она не шутила, смотрела на него серьезно и пристально, так пристально, что ему сделалось не по себе от ее тяжелого испытующего взгляда. Он опустил глаза. Самое страшное было то, что такая мысль и вправду промелькнула у него в голове. Промелькнула и тут же исчезла, но все-таки промелькнула.
Он подошел к сундуку, налег, толкнул. Сундук покачался и встал на ноги, на четыре коротенькие ножки. Когда-то давно мать объяснила ему, что у всех морских сундуков есть ножки. Чтобы спасти содержимое от сырости. Он поправил крышку сундука, провел ладонью по гладкой полированной поверхности. Все, все было испорчено. Даже сундук, верный спутник детства, был дворянским, офицерским сундуком. Ему захотелось плакать.
– Я знаю, как тебе сейчас трудно, – неожиданно мягко проговорила мать. – И если бы я была уверена, что у нас с тобой еще много времени в запасе, я бы объяснила тебе все позже, гораздо позже. Но никто не знает, есть у нас еще время или нет.
– Могла вообще не рассказывать, – буркнул Костя.
– Нет, – сказала она. – Не могла. Теперь, если ты останешься один, если начнут сочинять небылицы про нас с отцом, если ты почувствуешь себя лишенцем, отщепенцем, сыном врагов народа, ты вспомнишь этот разговор и поймешь, что тебе совершенно нечего стыдиться. Ты – Завалишин, потомок моряков, путешественников, исследователей. Защитников Отечества, проливших за него достаточно крови.
– Я не Завалишин, я Успенский, – угрюмо возразил Костя. – Или вы мне и тут наврали?
– Нет, – нахмурившись, сказала мать. – Отец от тебя ничего не скрывал. Ты все знаешь. Ты не просто Успенский, ты последний Успенский. Ты обязан выжить. И теперь у тебя есть для чего.
Костя не ответил, ушел к себе и долго лежал без сна, размышляя, что ему делать с этим опасным, неуместным и совершенно ему ненужным, что бы мать ни говорила, знанием. Заснул он под утро, решив ничего пока не делать и никому не рассказывать.
Через три дня, вернувшись из школы, он обнаружил на кухне плотного коротконогого человека в форме. Человек пил чай из большой отцовской кружки.
– Извини, парень, свою разбил, – улыбнулся он, поймав Костин взгляд. – Долгих.
– Успенский, – Костя пожал протянутую руку, сильную, но неожиданно гладкую.
– С матерью тут живешь?
– Да.
– Ну, и я теперь тоже. Мешать не буду, я на работе все время. Даже по ночам работаю. Сживемся.
Костя пробормотал что-то невнятное, вышел в коридор. Матери еще не было, и он все время нервно прислушивался к шагам соседа. Дождавшись, пока хлопнет входная дверь, он побежал на кухню и долго отмывал с мылом отцовскую кружку, потом так же долго насухо ее вытирал.
С матерью он теперь почти не разговаривал, домой возвращался поздно, ходил с Сашкой Парфеновым на стадион, смотрел, как Сашка бегает, грелся на весеннем солнце, думал об Асе – никак у них не получалось надолго встретиться.