Мать каждый вечер ждала его, ей нужно было далеко ехать и рано вставать, она не высыпалась. Но Костя упорно продолжал возвращаться поздно, на вопросы отвечал коротко, из комнаты почти не выходил. Понимая, что злится напрасно, он все равно не мог перестать: прекрасный чистый мир, в котором он жил вместе со всеми – с друзьями, одноклассниками, со всей страной, – мир пятилеток и ГТО, полярников и летчиков, был разрушен матерью, и ему совершенно не годилось то, что она предложила взамен.
Но раньше, когда он злился, злость вытесняла все: и понимание, и любовь, и жалость. А теперь не вытесняла, и мать было жалко. Эта двойственность мучила его: больше, чем от школы и от матери, он устал от самого себя, от невозможности вернуть себе прежнюю ясность, прежнее понимание, как надо жить, что хорошо и что плохо.
Наскоро поев холодной картошки и запив молоком, Костя стал собираться обратно в школу на политкружок, но раздумал, вернулся в комнату, пожалел в миллионный раз, что у них сняли телефон, подумал с надеждой, что, может быть, вернут из-за нового соседа, и нехотя сел делать уроки.
Услышав поворот ключа в замке, он вышел в коридор, забрал у матери сумку, отнес на кухню.
– Спасибо, – поблагодарила она.
– У нас сосед, – сказал Костя.
– Один?
– Один. Лейтенант из НКВД.
Мать вздохнула, прошла на кухню, поставила чайник.
– Он что, нашей посудой будет пользоваться? – спросил Костя.
– Не знаю, – сказала мать. – Не думаю. Обычно в коммунальных квартирах у каждого своя посуда. Но даже если и будет, это не повод с ним ссориться.
– Он и велосипед отцовский заберет.
– С чего ты взял? – удивилась мать. – А впрочем… – Она задумалась на секунду, потом сказала: – Не заберет. Мы его продадим. Завтра же отнесу объявление в газету. И на службе скажу. Деньги нам пригодятся. А когда Сережа… когда отец вернется… – Она помолчала, закусив губу и докончила: – Мы новый купим. Лучшей модели.
Ночью Костя проснулся от сильного стука в дверь. Натягивая на ходу штаны, выскочил в коридор – мать стояла на пороге спальни, собранная, одетая, словно и не ложилась.
– Нет, – прошептал ей Костя. – Нет, это не к нам, это к соседу.
– Я очень люблю тебя, Тин-Тин, – сказала мать. – Очень. И отец тебя очень любит.
В дверь продолжали барабанить. Мать шагнула к нему, обняла, прижалась крепко-крепко, так крепко, словно хотела слиться с ним, вернуть его в себя или стать его частью.
– Открывайте, а то ломать начнем! – крикнули за дверью.
Мать оторвалась от Кости, поправила волосы, глубоко вздохнула и повернула ключ в замке.
Вошла тетя Паша, посмотрела виновато на мать. Следом протиснулись в полуоткрытую дверь еще трое: двое в форме, один в штатском.
– Почему так долго не открывали? – недовольно поинтересовался штатский.
– Спали, – сказала мать. – Извините.
– Успенская Наталья Николаевна? – спросил штатский.
– Да.
– Вот ордер на обыск и арест.
Мать не взяла бумаг, просто отвела их рукой и сделала приглашающий жест. Военные зашли в спальню, Костя собрался вернуться к себе, но штатский ухватил его за руку, велел:
– Иди-ка на кухне посиди. Можешь чайник поставить.
Костя стряхнул с себя чужую, неприятно жесткую и цепкую руку, штатский усмехнулся, но ничего не сказал.
Обыск на сей раз длился недолго, забрали только два материных рисунка да несколько книжек на французском, включая шесть томов столь любимого матерью Виолле-ле-Дюка.
– Это книги по истории искусства, – сказала мать и поморщилась, видя, как военный небрежно бросает в мешок толстые оливковые тома.
– Ничего с ними не будет, гражданочка, не переживайте, – успокоил тот.
Второй военный, разбиравший в коридоре сундук, громко чертыхнулся.
– Что там у тебя, Данилов? – недовольно спросил штатский.
– Да у них тут пила, понимаешь, в сундуке, обрезался малость.
– Кончай быстрее, – велел штатский.
Протокол тоже написали быстро, видимо, и писать особо было нечего. Мать подписала не читая, подошла к Косте, взяла в ладони его лицо, долго смотрела на него, потом наклонила к себе, поцеловала в лоб и вышла из комнаты, спокойная, стройная, прямая.
– Ишь, графиня пошла, – пробормотал ей вслед второй военный, держа на весу замотанную в полотенце руку. На белоснежной поверхности – мать очень следила за белизной, кипятила, отбеливала – неясно проступали два бурых пятна.
– Потуже затяни, дурында, – велел ему первый военный, – гляди, весь пол закапал.
– Тетя Паша! – с порога позвала мать, и тетя Паша мелко, часто закивала, сказала:
– Присмотрю, присмотрю, Наталья Николавна.