– Ты знала? – поразился Костя.
– Догадывалась. Породу же всегда видно. И в тебе видно.
– Какую породу? – возмутился Костя. – Мы что, собаки?
Она погладила его по плечу, спросила:
– Как ты теперь жить будешь?
– Работать пойду.
– А школа?
– В ФЗУ буду учиться. Какая разница, в институт все равно не примут.
– Ну почему, – задумчиво протянула Ася. – Вот у Яковенко из нашего класса – помнишь, дылда такая, рыжая, я тебе показывала, – тоже родителей арестовали, в прошлом году еще, когда мы в восьмом учились. Так она на рабфак ушла. Я ее встречала, говорит – ничего, нравится. Правда, она от родителей отреклась, даже у шефов в многотиражке заметку напечатала.
– Я не буду отрекаться, – быстро сказал Костя. Решение, над которым думал он так долго и трудно, вдруг пришло само собой, словно он и раньше его знал, только вспомнить не мог.
Ася глянула искоса, заметила:
– Так тебе труднее будет. А родителям все равно, они и не узнают, наверное.
– Им не все равно, – возразил Костя.
Она усмехнулась, он спросил сердито:
– Может, и тебе от меня отречься? Публично?
Ася не ответила, встала, потянула его за руку, потащила на набережную. На набережной она велела:
– Обними меня, мне холодно.
Он расстегнул куртку, она забралась внутрь, посмотрела на него искоса длинным ореховым глазом, сказала:
– Как же я могу от тебя отречься, глупый? Что у меня тогда останется?
И мир завертелся колесом, и все стало неважным – отец, мать, школа, арест, а остались только скупое весеннее солнце, бело-серо-голубая ажурная вязь неба, тяжелая медленная река, он и она.
К обеду они оба проголодались и так замерзли, что у Аси стучали зубы, а у него не слушались пальцы. Ася потащила его к себе, сказала:
– Ты же все равно хотел с маман поговорить насчет работы, вот и поговоришь.
Ключ, как всегда, она забыла, пришлось звонить. Открыла Валя, болотинская домработница. Анна Ивановна вышла в коридор, начала сердито:
– Позволь узнать, где ты сегодня…
– Мам, я с Костей, он будет у нас обедать, – перебила Ася.
Анна Ивановна замолчала, медленно, внимательно осмотрела его, вздохнула, сказала:
– Здравствуй, Костя. Проходи.
Он снял куртку, снял ботинки – мать этого не любила, а у Болотиных всегда снимали.
– Мама, у Кости арестовали мать, – объявила Ася.
Анна Ивановна ахнула, прижала ладонь к губам, спросила, с трудом выговаривая слова:
– К-как арестовали? З-за что?
– Не знаю, – сказал Костя. – Сразу не говорят.
– Как ЧСИРа, наверное, – предположила Ася.
Анна Ивановна сделала нетвердый шаг назад, опустилась на тумбочку трюмо. Губы у нее прыгали, руки дрожали, всю ее трясло крупной видимой дрожью, и зеркало дрожало вместе с ней, и отражавшаяся в нем Валя дрожала, и казалось, что весь мир дрожит и трясется, как при землетрясении. Валя растопырила руки, словно готовясь поймать Анну Ивановну, если та свалится с тумбочки на пол. Костя вдруг подумал, что Анна Ивановна знает мать дольше, чем он сам, дольше всех других, кроме, может быть, отца.
Ася постояла, критически приподняв бровь, прошла на кухню, потрогала кастрюлю на плите, достала тарелки, разлила суп, велела Косте:
– Садись. Ешь.
– Вы свободны на сегодня, Валя, – распорядилась в коридоре Анна Ивановна.
Хлопнула дверь. Костя сел, взял знакомую с детства ложку. Анна Ивановна вошла на кухню, села напротив него.
– Косте надо помочь найти работу, мама, – сказала Ася.
– Работу, – повторила Анна Ивановна. – Работу. Да-да, конечно, работу.
Она встала, потом снова села. Дрожь прекратилась, теперь она выглядела спокойной, даже уверенной. Налила себе супа, открыла хлебницу, велела:
– Ася, сходи-ка за хлебом.
– Не пойду. Есть еще целая булка. И ты могла Валю послать. Если хочешь поговорить с Костей без меня, так и скажи.
– Не ходи, – пожала плечами Анна Ивановна. – От булки уже почти ничего не осталось, но не ходи. Так какую работу ты ищешь, Костя?
– Я… я не знаю. Я не думал еще.
– Ты ведь рисуешь хорошо? А с черчением у тебя как?
– Нормально. Отлично, – ответил он и смутился, поправился: – В смысле оценка «отлично».
– Отлично, хорошо, – явно думая о чем-то своем, сказала она. – А деньги? Деньги у тебя есть?
– Я не… есть, наверное. Не знаю.
– Насчет денег – твоя мать оставила мне некоторую сумму. Не смотри на меня так подозрительно, пожалуйста. Ты ведь ее почерк знаешь?
Костя кивнул, она ушла и быстро вернулась, неся в руках конверт, на котором четким изящным знакомым почерком было написано: «Для Кости». У него перехватило горло, он уставился в тарелку.
– Наверное, лучше, чтобы эти деньги лежали у нас, – сказала Анна Ивановна, – а ты приходи и просто бери, сколько надо. И если не хватает, ты не стесняйся.
– Спасибо, – пробормотал Костя.
Доедали в полном молчании, потом Ася взяла его за руку, утащила в комнату. Ничего не изменилось в этой комнате, те же книги стояли на полках, те же силуэты в фантастических нарядах смотрели на него с обоев, та же настольная лампа светила зеленоватым уютным светом на тот же широкий удобный стол, но он чувствовал себя чужим, лишним. Ему казалось, что вещи осуждают его, отторгают, отстраняются от него.
– Пойду я, – сказал он Асе. – Устал.