Штатский кашлянул, тетя Паша испуганно ойкнула и вышла, вздыхая и сочувственно посматривая на Костю. Закрыв за ними дверь, Костя прямиком отправился на кухню, достал из-под раковины ведро, налил воды, взял тряпку и долго, неумело мыл полы, не только в коридоре, но и на кухне, и в отцовском кабинете, и у себя в комнате – спальню еще не запечатали, но уже заклеили белой бумажной полоской, и он туда не пошел. Домыв полы, достал из шкафа чистую одежду и отправился в ванную, где разделся догола, тщательно вымылся холодной – он забыл включить колонку – водой и надел все чистое. После чего сложил в таз с водой трусы и майку, поднял с пола брюки. Что-то лежало в брючном кармане, он почувствовал по весу, сунул руку в карман и достал небольшую, меньше ладони, круглую миниатюру на плотном картоне – отец и мать смотрели на него, улыбаясь, молодые, веселые, отец в белой открытой рубашке апаш, мать в Костином любимом синем в белый горошек платье, с распущенными по плечам волосами, настолько живые, настолько настоящие, что казалось, вот-вот они позовут его: «Эй, иди сюда, к нам!»
Он бросил брюки в таз, сел на пол и заплакал.
Весь следующий день он проспал. Был выходной, он слышал сквозь сон, как сосед ходил по коридору, звенел посудой на кухне, приглашал Костю пить чай, но сил не было ни встать, ни прогнать, ни ответить, только лежать лицом в подушку, цепляясь за дремоту, как морфинист цепляется за морфий, наслаждаясь ею, утопая в ней.
Ночью он встал, сходил в отцовский кабинет, снял с полки несколько любимых книг, забрал еще пару десятков старинных, дорогих, тех, за которые букинист мог дать приличную сумму. Книги сложил в фанерный ящик, в котором позапрошлым летом они сами себе посылали фрукты с моря. Ящик пах апельсинами, летом, морем, счастьем, и у него снова защипало в носу, но он не заплакал – не потому, что не хотел или стеснялся, а потому, что и плакать не было сил.
Утром, выходя со двора, Костя заметил в дверях дворницкой тетю Пашу, манившую его пальцем. Он подошел, она спросила:
– Есть хочешь?
Он отказался, она вздохнула, сказала:
– Как мне Наталью Николавну жалко, уж так жалко. Никогда зла от нее не видала, только добро. А я ведь ее совсем махонькой помню, вот такусенькой.
– Как это? – спросил Костя.
– Так я ж всего на восемь годков постарше. Сызмальства и помню. Помню, с Николай Александрычем по двору идут, завсегда остановятся, с папашей покойным побеседуют.
– Мама жила здесь в детстве? – спросил Костя, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.
– Так говорю же тебе, цельный этаж ихний был, хорошая квартира. Где вы нынче живете – там допрежь прислуга жила, возле кухни, и гувернантка. А Наталья Николавна с семейством – с другой стороны, где нынче Ройзманы с Бобровыми. Уж какая она хорошенькая была, Наталья Николавна. Помню, по двору бежит, бекеша такая синенькая, воротничок каракулевый, шапочка тоже. Сама стройная, коса русая, хоть картинку пиши. А уж если с Александром Николаичем они вместе выйдут…
– Тетя Паша! – крикнул кто-то со двора, она засуетилась, сказала Косте:
– Ты заходи, не стесняйся, чаем завсегда угощу, – и побежала во двор.
Он вышел из арки, глянул на отцовские часы: времени не было совсем. За шесть минут, поставив личный рекорд, он добежал до заветного угла. Ася уже ждала его, постукивала нетерпеливо по тротуару носком модного, со шнуровкой на боку, ботиночка. Он сказал, выдыхая воздух резкими короткими толчками:
– Мать позавчера арестовали.
Она не заплакала, не закричала, не отшатнулась – именно это в ней всегда ему нравилось – только вздохнула коротко, взяла его за руку и повела за собой в ближайший двор.
– Ты куда? – спросил он. – А школа?
Она не ответила, продолжая тащить его за собой, он уперся, встал, повторил:
– А школа? А родители? Они же узнают.
– Господи, – сказала Ася, – ну что они мне сделают за то, что я день промотаю? Ну что? Не убьют же, в конце концов. Пошли, что ты встал, как Медный всадник.
Костя пошел за ней следом, не думая больше, не рассуждая, это было так здорово – не думать, а просто идти, ощущая в руке ее крепкую сухую ладонь. Идти и знать, что ничего плохого больше не случится, ведь она рядом. Дворами и переулками они вышли к Таврическому, она увела его в дальний угол, за озеро, туда, где росли самые огромные, самые старые деревья, села на большой пень и велела:
– Рассказывай!
– Да нечего рассказывать, – устало пробормотал Костя. – Пришли, разворотили всё, забрали мать… Она мне подарок оставила. На память.
Он достал из кармана миниатюру, показал Асе. Она долго разглядывала покрытый лаком картонный кругляш, потом сказала:
– Твоя мать – очень сильный человек. Наверное, самый сильный из всех, кого я знаю.
– А твоя?
– Моя тоже сильная, – подумав, решила Ася, – но по-другому. У нее другая сила, у нее от страха сила. Она боится за меня, за отца и своей силой нас защищает.
– А моя? – спросил Костя. – У нее от чего сила?
– Не знаю. У нее просто есть.
– Она дворянка, – ляпнул он и тут же пожалел, но было уже поздно. – Она мне сама рассказала. Потомок декабристов.
Ася кивнула без особого удивления.