Она хотела что-то сказать, но передумала, взяла его руку, провела ею по своей щеке, прошептала:
– Приходи завтра к школе после пятого урока, я с последнего смотаю.
Костя кивнул, вышел в коридор. Анна Ивановна уже стояла там, словно поджидала, когда он уйдет. Пока он одевался, она напомнила:
– Приходи, пожалуйста, завтра утром, часов в десять, не позже, обсудим твою работу. Только приди обязательно, я сейчас справки наведу, может, надо будет действовать быстро.
– Спасибо, – очередной раз поблагодарил Костя и вышел.
Проходя через двор, он не удержался, свернул за угол, глянул на Асины окна. Она стояла у окна, тонкий темный силуэт в зеленоватом колеблющемся ореоле. Он помахал ей рукой и побрел домой, чувствуя себя не то чтобы старым, но каким-то изношенным и ни на что не годным.
Утром, заглянув на кухню, он обнаружил там Долгих. Сосед жарил яичницу.
– Здорово! Яишенку будешь? – спросил он.
Костя не ответил.
– А то садись, – пригласил сосед, крупными ломтями нарезая хлеб. – Вместе навалимся.
Костя снова промолчал, Долгих сел за стол, начал есть. Костя налил себе воды, сосед сказал:
– Мать твою забрали. Сочувствую. Но органы разберутся, если не виновата – отпустят, если виновата – накажут по вине.
– Может, лучше сначала разобраться, а потом забирать? – спросил Костя.
– Нельзя, – серьезно ответил Долгих. – Это я тебе как сотрудник органов говорю. На месте все быстрее разъясняется.
– У меня отец уже пять недель сидит. И ничего не выяснилось.
– А ты что думаешь, это много? Вредителей-то сколько, со всех сторон лезут, нам в органах и чихнуть некогда. По шестнадцать часов в день вкалываем, домой не всякий раз вернешься, уж ты небось заметил.
Он снова начал есть. Мощные челюсти его мерно жевали, холеные руки так же мерно, аккуратно, почти любовно подносили еду ко рту. Пахло от него одеколоном и мылом, нижняя рубаха на нем была свежая, чистая, и выбрит он был чисто и гладко, но все же Костю не оставляло ощущение, что на кухне пахнет зверем. Он кивнул соседу и отправился к Болотиным.
Анна Ивановна уже ждала его, провела на кухню, налила чаю, заговорила так быстро и уверенно, словно читала выученный текст.
– Я обещала твоей маме помочь тебе, Тата просила меня, она была моей лучшей подругой, и я, конечно, тебе помогу. Но у меня есть одна просьба, одна-единственная. Пожалуйста, оставь в покое Асю.
– А если не оставлю? – спросил Костя, глядя в чашку.
– Ты же умный мальчик… парень, – сказала она с раздражением. – Как же ты не понимаешь? Ты пойми, сейчас мы все живем как под лупой, на всех пятна ищут. Если Ася тебе небезразлична, если ты ей добра желаешь, пожалей ее, не ломай ей жизнь, не заставляй ее выбирать между тобой и… всем остальным.
– А почему она должна выбирать?
– Да потому что ее могут заставить. И тебя могут заставить. Всех.
– Меня не могут. Я не буду выбирать. И отрекаться не буду.
– Я знаю, – усмехнулась она. – Потому и прошу.
Костя не ответил, она заговорила снова:
– Ну, не будешь, не отречешься, и что? Из комсомола вышвырнут, школу бросишь, паспорт не дадут. Бродяжничать начнешь, даже на самую черную работу устроиться не сможешь. Что ж хорошего-то? А отрекся бы – и жил бы дальше, окончил бы школу, в институт бы пошел. Разве не этого твои родители всегда для тебя хотели? Ну чего, чего ты добиваешься своим упрямством?
– Ничего не добиваюсь. Просто не верю, что мои родители – английские шпионы, – сказал Костя, глядя ей прямо в глаза. – А вы верите?
– Да-а, – протянула она. – Наташа тебя достойно воспитала, ничего не скажешь.
– Никак меня никто не воспитал, – вспыхнул Костя. – Я отрекусь, а следствие выяснит, что они не виноваты. И тогда что? Прощения просить? И кто я буду тогда? Вертушка какая-то!
Она посмотрела на Костю со странной смесью раздражения и сожаления во взгляде, он опустил глаза.
– Ну хорошо, хорошо, – усмехнулась она, – пусть я вертушка, дрянь, пустой человек, мещанка, я же знаю, что ты обо мне думаешь, но знаешь, что я бы сделала, а твоя обожаемая мама не сделала? Я бы сразу после ареста отца схватила в охапку своего ребенка и уехала бы в самую дальнюю тьмутаракань. И жила бы там и работала на любой работе, пока это… вот это все не кончится. А твоя мама этого не сделала, она не могла уехать и бросить своего обожаемого Сережу, она должна была хлопотать. Вот, дохлопоталась. А ведь говорила я ей, господи, сколько раз говорила: «Татка, беги, ты ему уже не поможешь, беги, спасайся, сына спасай». Я ей даже адрес дала, у меня в Приамурье дальний родственник живет. Но нет, у нее же идеалы. А теперь вот у тебя идеалы. И что? Что? Толку от ваших идеалов. Отец сидит, мать сидит, будешь так дальше высказываться – и тебя посадят. Так хотя бы Аську за собой не тяни.
– Ася знает об этом разговоре?
– Я могла бы тебе сказать: «Знает», и ты бы встал и дверью хлопнул и носу сюда не казал. Но я не хочу врать, не буду тебе врать – нет, не знает.
Костя усмехнулся.
– Да, представь себе, – сердито отрезала она, – я тоже не люблю врать и делаю это только там, где это жизненно необходимо.
– То есть везде.