Допив чай, Костя вернулся в комнату, лег на кровать. А что, если не смотреть вообще, что там есть, в этой папке? Затопить плиту, бросить ее туда, не раскрывая, забыть о вчерашнем разговоре, совсем забыть, как забывают ночной кошмар. И просто жить дальше. Ходить к Филонову, встречаться с Асей, осенью уехать вслед за ней в Москву. Через двадцать три месяца ему будет восемнадцать, они поженятся. В Москве есть текстильный институт, Ася будет учиться, а он будет работать в типографии и рисовать.
Повалявшись еще немного, он встал, засунул папку в тайник за шкаф и отправился к Филонову.
Мастер был один, коротко кивнул Косте, посмотрел выжидающе.
– Я вчера не работал, – краснея, объяснил Костя. – Были важные дела.
– Работать надо каждый день, хоть по десять минут, но работать. Художника делает труд, – сказал Филонов.
– А талант?
– Вам так хочется иметь талант? Зачем? Волей и упорством человек может достичь всего, а талант – буржуазная сказка. Талант – для тех, кто считает себя выше других, кто отрицает мировое равенство. Такие вместо работы набирают учеников, создают школу такого-то сякого-то, позволяют другим работать на себя, на свою славу.
– Но у вас тоже есть ученики, – робко сказал Костя. Впервые он осмелился возразить мастеру и чувствовал себя неловко.
– У меня нет учеников, а есть мастера, изучающие мой метод. Я ни разу ни с кого копейки не взял, – громко и раздраженно отрезал Филонов. – Мне ученики холстов не грунтовали, наоборот, всякая моя выставка была только вместе с мастерами МАИ, это был мой принцип и будет всегда. Вот скажите мне, что такое талант? Молчите? Никто не знает, что это такое, потому что этого нет. Важен не придуманный талант, а внутренний мир художника, выражаемый непрерывно изобретаемой художником формой. Не связанный ни темой, ни сюжетом, художник дает полную свободу своей интуиции, и тогда хороша любая форма и любой цвет. Аналитическая интуиция – вот настоящая основа художественного процесса. И труд. В молодости я был как вы, действовал по вдохновению, теперь я работник более высокой формации – мастер, работающий по знанию. Я мастер-исследователь и изобретатель в области искусства, и каждый, кто принимает мой принцип сделанности, тут же становится мастером, мне равноценным. Таким же революционером в искусстве, как и я. И талант тут совсем ни при чем.
Он отошел к мольберту, Костя перевел дыхание. Когда Филонов увлекался или сердился, он начинал говорить быстро и громко, и Костя понимал мало и плохо, даже не старался понять, только следил за мастером и думал, что вокруг так много усталых людей, которые просто живут, тащат себя из одного дня в другой, потому что так положено, и даже не знают, что можно жить так, как Филонов, гореть невидимым, но вполне ощутимым огнем. Хотел ли он сам так жить, Костя не знал, Филонов всегда оставлял впечатление человека обугленного, перегоревшего: темно-красные, временами вспыхивающие, как угли в костре, глаза, почерневшие впалые щеки, бритая седая, словно пеплом присыпанная, голова.
– Аналитические мастера не акробаты и не фокусники, достающие из рукава талант, – мерно и четко, словно вбивая в стену гвозди, сказал от окна Филонов. – Они работники. Стало быть, начинайте работать.
До вечера, до теоретических занятий, оставался час. Костя достал из папки лист с автопортретом, поглядел на него, скомкал, засунул в карман. Потом достал чистый лист и начал снова. И все время, пока работал, противная маленькая мысль жужжала в голове на самом краю сознания: папка за шкафом, папка за шкафом.
После теоретического занятия он поплелся домой, уже понимая, что папку откроет и все, что там есть, прочитает и ничего хорошего из этого не выйдет.
По пути он зашел на фабрику-кухню, вяло сжевал винегрет, удивляясь сам себе: еще пару месяцев назад мать готовила каждый день обед из трех блюд и он не всегда наедался, просил добавки. А теперь ему хватает на целый день куска хлеба и порции винегрета и есть не хочется совсем. На всякий случай он заглянул в булочную, постоял четверть часа в очереди, купил булку. Придя домой, первым делом отправился на кухню, поставил чайник. Потом, понимая, что больше оттягивать некуда и незачем, вернулся в комнату, достал из тайника папку, вытряхнул ее содержимое на кровать, но вдруг испугался, спрятал все обратно в папку, оставил только конверт с надписью «Косте». Конверт был запечатан, Костя аккуратно разрезал его ножницами, выпал тетрадный лист, с двух сторон мелко исписанный таким знакомым, таким родным четким почерком.
«Милый мой, любимый мой, дорогой мой Тин-Тин!» – начиналось письмо, и Костя закусил губу, но было уже поздно, слезы закапали. Он вытер их рукавом, сердясь на собственную слабость, на то, что стал плаксив, как девчонка, и принялся читать дальше.